Призрачная лёгкость бытия 12
Jun. 22nd, 2006 04:14 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
norianЕще совсем недавно эта страна была одной из самых просвещенных на планете. При правительстве содержались ученые, как мастера карьерных игр, так и талантливые профессионалы. Были при дворе и деятели культуры, в большинстве блюдолизы и льстецы, но встречались и мастера. Художники покрывали стены дворцов картинами и фресками, скульпторы украшали своими творениями дворцовые парки.
Нельзя сказать, чтобы правители были ревнителями просвещения или знатоками искусств. Просто это считалось приличным, как церемония приёмов или пышные военные парады на главной площади. Толерантность доходила порой до того, что некоторые ученые и поэты становились заметными винтиками государственного аппарата, министрами и прочими высокопоставленными чиновниками.
Бывало, конечно, и раньше, что художника или ученого, неугодного чьей-нибудь фаворитке, тупой и сладострастной особе, выгоняли за границу или сажали в психушку, но только Рыбин взялся за дело по-настоящему. За короткое время своего пребывания на посту всесильного министра он произвел в мире науки и культуры такие опустошения, что вызвал неудовольствие даже у некоторых благородных вельмож, заявлявших, что стало скучно и во время фуршетов ничего не слышишь, кроме глупых сплетен.
Астрофизик Игорь Кисинский, обвиненный в помешательстве, граничащим с государственным преступлением, был брошен в застенок и лишь с большим трудом вызволен Уматовым и переправлен в Европу. Лаборатория его сгорела, а уцелевшие ученики разбежались кто куда.
Профессор медицины Татов оказался вдруг отравителем, злоумышлявшим по наущению враждебных сил против особы президента, под пыткой признался во всем и был застрелен при попытке к бегству. Пытаясь спасти его, Уматов роздал несколько миллионов, потерял четырех агентов, едва не попался сам, но сделать ничего не смог.
Это было его первое поражение, после которого он понял, наконец, что Рыбин фигура не настолько случайная, как казалось. Узнав через неделю, что химика Синдукяна намереваются обвинить в раскрытии гостайны, Уматов, разъяренный поражением, устроил у дома химика засаду, сам, одев черную маску, обезоружил штурмовиков, явившихся за ним, побросал их, связанных, в подвал и в ту же ночь выпроводил так ничего и не понявшего Синдукяна в сопредельные палестины, где тот, пожав плечами, остался продолжать работу под наблюдением Джона Кондора.
Поэт Пепинский вдруг постригся в монахи и удалился в уединенный монастырь. Писатель Правдоробов, изобличенный в преступной двусмысленности и потакании вкусам толпы, был лишен чести и имущества, пытался спорить, читал в кабаках теперь уже откровенно разрушительные скетчи, дважды был смертельно бит патриотическими личностями и только тогда поддался уговорам своего большого друга и ценителя Уматова и уехал за границу. Уматов навсегда запомнил его, иссиня-бледного от пьянства, как он стоит, вцепившись тонкими руками в поручни, на палубе уходящего корабля и звонким, молодым голосом выкрикивает свой прощальный сонет "Как лист увядший падает на душу".
Что же касается писателя Гурьева, то после беседы в кабинете Рыбина он понял, что дочь президента никак не могла полюбить вражеское отродье, сам бросал свои книги в топку котельной и теперь, сгорбленный, с мертвым лицом, стоял во время королевских фуршетов в толпе придворных и по чуть заметному жесту Рыбина выступал вперед со стихами ультрапатриотического содержания, вызывающими тоску и зевоту.
Артисты ставили теперь исключительно патриотические спектакли и десятилетиями не менявшуюся классику. Певцы предпочитали в основном незатейливые шлягеры про любовь-морковь или военно-патриотические темы. Умудрившиеся не спиться художники малевали вывески и рекламные плакаты всех мастей. Впрочем, некоторые ухитрились остаться при власти и рисовали портреты президента с господином Рыбиным, почтительно поддерживающим его под локоть, а также других вельмож в нужных комбинациях и позах.
Да, двор стал скучен. Тем не менее вельможи, благородные господа без занятий, гвардейские офицеры и легкомысленные красавицы - одни из тщеславия, другие по привычке, третьи из страха - по-прежнему каждое утро наполняли приемные. Говоря по чести, многие вообще не заметили никаких перемен. В концертах и спектаклях прошлых времен они более всего ценили антракты, во время которых благородные господа обсуждали достоинства присутствовавших и отсутствовавших дам, рассказывали анекдоты, выпивали и закусывали. Они еще были способны на не слишком продолжительный диспут о свойствах существ потустороннего мира, но уж вопросы о форме планеты и о причинах эпидемий полагали попросту неприличными. Некоторое уныние вызвало у гвардейских офицеров исчезновение художников, среди которых были мастера изображать обнаженную натуру...
Уматов явился во дворец, слегка запоздав. Утренний фуршет уже начался. В залах толпился народ, слышались мелодичные команды церемониймейстера, распоряжающегося подачей напитков и закусок. Присутствовавшие в основном обсуждали ночное происшествие. Некий преступник восточной наружности проник во дворец, вооруженный кинжалом, убил часового и ворвался в кабинет президента, где якобы и был обезоружен лично господином Рыбиным, схвачен и по дороге в следственный изолятор разорван в клочья обезумевшей от преданности толпой патриотов. Это было уже шестое покушение за последний месяц, и поэтому сам факт покушения интереса почти не вызвал. Обсуждались только детали. Уматов узнал, что при виде убийцы президент произнес исторические слова: "Пшел вон, мерзавец!" Большинство охотно верило в исторические слова, полагая, что король принял убийцу за лакея. И все сходились во мнении, что господин Рыбин, как всегда, начеку и несравненен в рукопашной схватке. Уматов в приятных выражениях согласился с этим мнением и в ответ рассказал только что выдуманную историю о том, как на господина премьера напали двенадцать разбойников, троих он уложил на месте, а остальных обратил в бегство. История была выслушана с большим интересом и одобрением, после чего Уматов как бы случайно заметил, что историю эту рассказал ему господин Сыров. Выражение интереса немедленно исчезло с лиц присутствующих, ибо каждому было известно, что Сыров - знаменитый дурак и враль. Об Оксане никто не говорил ни слова. Об этом либо еще не знали, либо делали вид, что не знают.
Рассыпая любезности и целуя ручки дамам, Уматов мало-помалу продвигался в первые ряды разряженной, надушенной, обильно потеющей толпы.
Благородное общество вполголоса беседовало. "Вот-вот, та самая тачила. Она посыпалась, но будь я проклят, если не продал ее тем же вечером..." "Что же касается бедер, господа, то они необыкновенной формы. Как это сказано... М-м-м... Горы пены прохладной... М-м-м... Нет, холмы прохладной пены... В общем мощные бедра". "Тогда я тихонько открываю окно, беру нож в зубы и, представьте себе, мой друг, чувствую, что решетка подо мной прогибается...", "Я съездил ему по зубам, так что эта собака дважды
перевернулась через голову. Вы можете полюбоваться на него, вон он стоит с таким видом, будто имеет на это право...", "...А Тамов наблевал на пол, поскользнулся и упал головой в камин...", "...Вот монах ей и говорит: "Расскажи-ка мне, красавица, твой сон... Га-га-га!.." Ужасно обидно, думал Уматов. Если меня сейчас убьют, эта колония простейших будет последним, что я вижу в своей жизни. Только внезапность. Меня спасет внезапность. Меня и Буданкова. Улучить момент и внезапно напасть.Захватить врасплох, не дать ему раскрыть рта, не дать убить меня, мне совершенно незачем умирать...
Нельзя сказать, чтобы правители были ревнителями просвещения или знатоками искусств. Просто это считалось приличным, как церемония приёмов или пышные военные парады на главной площади. Толерантность доходила порой до того, что некоторые ученые и поэты становились заметными винтиками государственного аппарата, министрами и прочими высокопоставленными чиновниками.
Бывало, конечно, и раньше, что художника или ученого, неугодного чьей-нибудь фаворитке, тупой и сладострастной особе, выгоняли за границу или сажали в психушку, но только Рыбин взялся за дело по-настоящему. За короткое время своего пребывания на посту всесильного министра он произвел в мире науки и культуры такие опустошения, что вызвал неудовольствие даже у некоторых благородных вельмож, заявлявших, что стало скучно и во время фуршетов ничего не слышишь, кроме глупых сплетен.
Астрофизик Игорь Кисинский, обвиненный в помешательстве, граничащим с государственным преступлением, был брошен в застенок и лишь с большим трудом вызволен Уматовым и переправлен в Европу. Лаборатория его сгорела, а уцелевшие ученики разбежались кто куда.
Профессор медицины Татов оказался вдруг отравителем, злоумышлявшим по наущению враждебных сил против особы президента, под пыткой признался во всем и был застрелен при попытке к бегству. Пытаясь спасти его, Уматов роздал несколько миллионов, потерял четырех агентов, едва не попался сам, но сделать ничего не смог.
Это было его первое поражение, после которого он понял, наконец, что Рыбин фигура не настолько случайная, как казалось. Узнав через неделю, что химика Синдукяна намереваются обвинить в раскрытии гостайны, Уматов, разъяренный поражением, устроил у дома химика засаду, сам, одев черную маску, обезоружил штурмовиков, явившихся за ним, побросал их, связанных, в подвал и в ту же ночь выпроводил так ничего и не понявшего Синдукяна в сопредельные палестины, где тот, пожав плечами, остался продолжать работу под наблюдением Джона Кондора.
Поэт Пепинский вдруг постригся в монахи и удалился в уединенный монастырь. Писатель Правдоробов, изобличенный в преступной двусмысленности и потакании вкусам толпы, был лишен чести и имущества, пытался спорить, читал в кабаках теперь уже откровенно разрушительные скетчи, дважды был смертельно бит патриотическими личностями и только тогда поддался уговорам своего большого друга и ценителя Уматова и уехал за границу. Уматов навсегда запомнил его, иссиня-бледного от пьянства, как он стоит, вцепившись тонкими руками в поручни, на палубе уходящего корабля и звонким, молодым голосом выкрикивает свой прощальный сонет "Как лист увядший падает на душу".
Что же касается писателя Гурьева, то после беседы в кабинете Рыбина он понял, что дочь президента никак не могла полюбить вражеское отродье, сам бросал свои книги в топку котельной и теперь, сгорбленный, с мертвым лицом, стоял во время королевских фуршетов в толпе придворных и по чуть заметному жесту Рыбина выступал вперед со стихами ультрапатриотического содержания, вызывающими тоску и зевоту.
Артисты ставили теперь исключительно патриотические спектакли и десятилетиями не менявшуюся классику. Певцы предпочитали в основном незатейливые шлягеры про любовь-морковь или военно-патриотические темы. Умудрившиеся не спиться художники малевали вывески и рекламные плакаты всех мастей. Впрочем, некоторые ухитрились остаться при власти и рисовали портреты президента с господином Рыбиным, почтительно поддерживающим его под локоть, а также других вельмож в нужных комбинациях и позах.
Да, двор стал скучен. Тем не менее вельможи, благородные господа без занятий, гвардейские офицеры и легкомысленные красавицы - одни из тщеславия, другие по привычке, третьи из страха - по-прежнему каждое утро наполняли приемные. Говоря по чести, многие вообще не заметили никаких перемен. В концертах и спектаклях прошлых времен они более всего ценили антракты, во время которых благородные господа обсуждали достоинства присутствовавших и отсутствовавших дам, рассказывали анекдоты, выпивали и закусывали. Они еще были способны на не слишком продолжительный диспут о свойствах существ потустороннего мира, но уж вопросы о форме планеты и о причинах эпидемий полагали попросту неприличными. Некоторое уныние вызвало у гвардейских офицеров исчезновение художников, среди которых были мастера изображать обнаженную натуру...
Уматов явился во дворец, слегка запоздав. Утренний фуршет уже начался. В залах толпился народ, слышались мелодичные команды церемониймейстера, распоряжающегося подачей напитков и закусок. Присутствовавшие в основном обсуждали ночное происшествие. Некий преступник восточной наружности проник во дворец, вооруженный кинжалом, убил часового и ворвался в кабинет президента, где якобы и был обезоружен лично господином Рыбиным, схвачен и по дороге в следственный изолятор разорван в клочья обезумевшей от преданности толпой патриотов. Это было уже шестое покушение за последний месяц, и поэтому сам факт покушения интереса почти не вызвал. Обсуждались только детали. Уматов узнал, что при виде убийцы президент произнес исторические слова: "Пшел вон, мерзавец!" Большинство охотно верило в исторические слова, полагая, что король принял убийцу за лакея. И все сходились во мнении, что господин Рыбин, как всегда, начеку и несравненен в рукопашной схватке. Уматов в приятных выражениях согласился с этим мнением и в ответ рассказал только что выдуманную историю о том, как на господина премьера напали двенадцать разбойников, троих он уложил на месте, а остальных обратил в бегство. История была выслушана с большим интересом и одобрением, после чего Уматов как бы случайно заметил, что историю эту рассказал ему господин Сыров. Выражение интереса немедленно исчезло с лиц присутствующих, ибо каждому было известно, что Сыров - знаменитый дурак и враль. Об Оксане никто не говорил ни слова. Об этом либо еще не знали, либо делали вид, что не знают.
Рассыпая любезности и целуя ручки дамам, Уматов мало-помалу продвигался в первые ряды разряженной, надушенной, обильно потеющей толпы.
Благородное общество вполголоса беседовало. "Вот-вот, та самая тачила. Она посыпалась, но будь я проклят, если не продал ее тем же вечером..." "Что же касается бедер, господа, то они необыкновенной формы. Как это сказано... М-м-м... Горы пены прохладной... М-м-м... Нет, холмы прохладной пены... В общем мощные бедра". "Тогда я тихонько открываю окно, беру нож в зубы и, представьте себе, мой друг, чувствую, что решетка подо мной прогибается...", "Я съездил ему по зубам, так что эта собака дважды
перевернулась через голову. Вы можете полюбоваться на него, вон он стоит с таким видом, будто имеет на это право...", "...А Тамов наблевал на пол, поскользнулся и упал головой в камин...", "...Вот монах ей и говорит: "Расскажи-ка мне, красавица, твой сон... Га-га-га!.." Ужасно обидно, думал Уматов. Если меня сейчас убьют, эта колония простейших будет последним, что я вижу в своей жизни. Только внезапность. Меня спасет внезапность. Меня и Буданкова. Улучить момент и внезапно напасть.Захватить врасплох, не дать ему раскрыть рта, не дать убить меня, мне совершенно незачем умирать...