Призрачная лёгкость бытия 11

[norian]

Когда Уматов пришел в себя, он обнаружил, что стоит посреди обширного пустыря. Занимался серый рассвет, вдали шумели машины. Каркали вороны, кружившиеся над какой-то неприятной кучей неподалеку, пахло сыростью и тленом. Туман в голове быстро рассеивался, наступало знакомое состояние пронзительной ясности и четкости восприятий, на языке приятно таяла мятная горечь. Сильно саднили пальцы
правой руки. Уматов поднес к глазам сжатый кулак. Кожа на косточках была ободрана, а в кулаке была зажата пустая ампула из-под каспарамида, мощного средства против алкогольного отравления. Видимо, уже здесь, на пустыре, перед тем как впасть в окончательно свинское состояние, он бессознательно, почти инстинктивно высыпал в рот все содержимое ампулы.

Места были знакомые - прямо впереди чернела на фоне светлеющего неба высотка, а левее проступали в сумраке прямогольные силуэты многоэтажных новостроек. Уматов глубоко вдохнул сырой холодный воздух и направился домой. Губернатор Памкин повеселился в эту ночь на славу. В сопровождении кучки безденежных господ, быстро теряющих человеческий облик, он совершил гигантское турне по кабакам, пропив все, вплоть до часов, истребив неимоверное количество спиртного и закусок, учинив по дороге не менее восьми драк. Во всяком случае, Уматов мог отчетливо вспомнить восемь драк, в которые он вмешивался, стараясь развести и не допустить смертоубийства. Дальнейшие его воспоминания тонули в тумане. Из этого тумана всплывали то хищные морды с ножами, то бессмысленно-горькое лицо последнего безденежного, которого губернатор пытался продать в рабство, то разъяренный носатый персонаж,
злобно требовавший, чтобы благородные доны отдали его машину ... Первое время он еще оставался разведчиком. Пил он наравне с губернатором, но перед каждой переменой вин украдкой клал под язык таблетку каспарамида. Он еще сохранял рассудительность и привычно отмечал скопления серых патрулей на перекрестках и у мостов, заставу военных на южном шоссе, где губернатора наверняка бы пристрелили, если бы Уматов не показал вовремя свои корочки.
Он пьянел медленно, но все-таки опьянел, как-то сразу, скачком; и когда в минуту просветления увидел перед собой разбитый стол в совершенно незнакомой комнате рукоплещущих незнакомых людей вокруг, то подумал было, что пора идти домой. Но было поздно. Волна бешенства и отвратительной, непристойной радости освобождения от всего человеческого уже захватила его. Он еще оставался разведчиком, представителем людей высоких моральных ценностей, не щадивших себя и не дававших пощады во имя великой цели. Он не мог стать господином Уматовым, плотью от плоти двадцати поколений воинственных предков, прославленных грабежами и пьянством. Но он больше не был и разведчиком, У него больше не было обязанностей перед экспериментом. Его заботили только обязанности перед самим собой. У него больше не было сомнений. Ему было ясно все, абсолютно все. Он точно знал, кто во всем виноват, и он точно знал, чего хочет: бить наотмашь, предавать огню, сбрасывать с дворцовых ступеней в водоворот ревущей толпы...
Уматов встрепенулся и вытащил пистолеты. К счастью, все патроны были на месте. Он помнил, что бился с кем-то, но с кем? И чем все кончилось?..
...Машину они пропили. Безденежные господа куда-то исчезли. Уматов - это он тоже помнил - приволок губернатора к себе домой. Памкин был бодр, совершенно трезв и полон готовности продолжать веселье - просто он больше не мог стоять на ногах. Кроме того, он почему-то считал, что только что распрощался с милой баронессой и находится теперь в боевом походе против своего исконного врага депутата Косорылова, обнаглевшего до последней степени. ("Посудите сами, друг мой, этот негодяй родил из бедра шестипалого мальчишку и назвал его Памкиным ...") "Солнце заходит, - объявил он, глядя на картину, изображающую восход солнца. - Мы могли бы провеселиться всю эту
ночь, благородные господа, но ратные подвиги требуют сна. Ни капли вина в походе. К тому же баронесса была бы недовольна".
Что? Постель? Какие постели в чистом поле? Наша постель - казачья бурка! С этими словами он содрал со стены ковёр, завернулся в него головой и с грохотом рухнул в угол.
Уматов поставил рядом с губернатором банку солёных огурцов и... Что-то случилось потом. Что-то очень скверное, то погнало его туда, на пустырь. Что-то очень, очень скверное, непростительное, стыдное...
Он вспомнил, когда уже подходил к дому, и, вспомнив, остановился.
...Пошатываясь, он распахнул дверь и ввалился к ней, как хозяин, и при свете ночника увидел белое лицо, огромные глаза, полные ужаса и отвращения, и в этих глазах - самого себя, шатающегося, с отвисшей слюнявой губой, с ободранными кулаками, в одежде, заляпанной дрянью, наглого и подлого хама из нуворишей, и этот взгляд швырнул его назад, на лестницу, вниз, в прихожую, за дверь, на темную улицу и дальше, дальше, дальше, как можно дальше...
Стиснув зубы и чувствуя, что все внутри оледенело и смерзлось, он тихонько отворил дверь и на цыпочках вошел в прихожую. В углу, подобно
гигантскому морскому млекопитающему, сопел в мирном сне губернатор. Уматов прошёл в ванную. Он долго, яростно, с острым наслаждением мылся, сдирая с себя ночную грязь, размышляя, не стоит ли выдать произошедшее за приснившийся кошмар.
Уматов глубоко вздохнул, одеваясь. Легче не стало. Хуже.
Он завязал халат, вышел в прихожую, постоял немного перед зеркалом. Каспарамид работал безотказно. В зеркале виднелся изящный, благородный господин с лицом, несколько осунувшимся после утомительного ночного дежурства, но в высшей степени благопристойным. Влажные волосы мягко и красиво спадали по сторонам лица.
Хорошенькие сцены наблюдали сегодня в центре контроля, мрачно подумал он. Тем временем рассвело. В пыльные окна заглянуло солнце. Лязгнули двери лифта. В подъезде перекликались заспанные голоса. "Как спали, соседка? "- "Благодарение господу, спокойно. Ночь прошла, и слава богу". - "А у нас кто-то в двери ломился. Сосед сверху, господин Уматов, говорят, ночью гулял". - "Сказывают, гость у них". - "Да нынче разве гуляют? Вот раньше, помню, гуляли - не заметили, как полдеревни сожгли". - "Что я вам скажу, соседка. Благодарение богу, что у нас в соседях такой господин. Раз в год загуляет, и то много..."
Уматов прошёл через коридор, постучавшись, вошел в кабинет. Кира не спала - сидела в кресле, как и вчера. Она подняла глаза и со страхом и тревогой взглянула ему в лицо.
- Доброе утро, маленькая, - сказал он, подошел, поцеловал ее руку и сел в кресло напротив.
Она все испытующе смотрела на него, потом спросила:
- Устал?
- Да, немножко. И надо опять идти.
- Приготовить тебе что-нибудь?
- Не надо, спасибо, перекушу по дороге. Вот разве шея отваливается ...
Уматов чувствовал, как между ними вырастает стена лжи. Сначала тоненькая, затем все толще и прочнее. На всю жизнь! - горько подумал он. Он сидел, прикрыв глаза, пока она осторожно разминала плечи, шею, гладила волосы. Потом она сказала:
- Ты даже не спросишь, как мне спалось.
- Как, маленькая?
- Сон. Понимаешь, страшный-страшный сон.
Стена стала толстой, как крепостная.
- На новом месте всегда так, - сказал Уматов фальшиво. - Да и губернатор, наверное, шумел очень.
- Приготовить завтрак? - спросила она.
- Приготовь.
- А вино какое ты любишь утром?
Уматов открыл глаза.
- Налей мне воды, - сказал он. - По утрам я не пью.
Она вышла, и он услышал, как она хлопочет на кухне. Потом она вернулась, села на ручку его кресла и начала рассказывать свой сон, а он слушал, заламывая бровь и чувствуя, как с каждой минутой стена становится все толще и непоколебимей и как она навсегда отделяет его от единственного по-настоящему родного человека в этом безобразном мире. И тогда он с размаху ударил в стену всем телом.
- Кира, - сказал он. - Это был не сон.
И ничего особенного не случилось.
- Бедный мой, - сказала Кира. - Погоди, я сейчас рассолу принесу...