norian

Когда Уматов пнул дверь своего дома и вошел в некогда великолепную обветшавшую прихожую, он был мрачен, как туча. На автоответчике было сообщение. От Киры. Он позвонил в знакомый ресторанчик и попросил привезти обед. Потом перезвонил сам. Кира, подумал он с нежностью и облегчением. Ох, как славно! Как чувствовала, маленькая моя... Он постоял, закрыв глаза, собираясь с мыслями. Через полчаса она сидела с ногами в кресле, подпершись кулачком, и рассеянно перелистывала "городские легенды". Когда он вошел с подносом, она вскинулась, но он не дал ей подняться, обнял и сунул нос в пышные душистые ее волосы, бормоча: "Как кстати, Кира!.. Как кстати!.."

Ничего в ней особенного не было. Девчонка как девчонка, курносенькая, отец помощник в суде, брат - сержант у серых. И замуж ее медлили брать, потому что была недостаточно бойкая или гламурная, а таких здесь не жаловали. По той же причине была она на удивление тиха и застенчива, и ничего в ней не было от горластых, бойких девиц, которые очень ценились во всех сословиях. Не была она похожа и на длинноногих красавиц, слишком рано и на всю жизнь познающих, в чем смысл женской доли. Но любить она умела - спокойно и без оглядки...
- Почему ты плакала?
- Почему ты такой сердитый?
- Нет, ты скажи, почему ты плакала?
- Я тебе потом расскажу. У тебя глаза совсем-совсем усталые... Что случилось?
- Потом. Кто тебя обидел?
- Никто меня не обидел. Увези меня отсюда.
- Обязательно.
- Когда мы уедем?
- Я не знаю, маленькая. Но мы обязательно уедем.
- Далеко?
- Очень далеко.
- За океан?
- Да... за океан. Ко мне.
- Там хорошо?
- Там дивно хорошо. Там никто никогда не плачет.
- Так не бывает.
- Да, конечно. Так не бывает. Но ты там никогда не будешь плакать.
- А какие там люди?
- Как я.
- Все такие?
- Не все. Есть гораздо лучше.
- Вот это уж не бывает.
- Вот это уж как раз бывает!
- Почему тебе так легко верить? Отец никому не верит. Брат говорит, что все свиньи, только одни грязные, а другие нет. Но им я не верю, а тебе всегда верю...
- Я люблю тебя...
- Подожди... Ты говорил - это грешно...
- Это очень грешно, но когда я с тобой, мне не нужен бог. Правда?
- Правда, - сказала она тихонько.

Когда они сели за стол, жаркое остыло, а вино нагрелось. На улице зажгли фонари, хотя было еще светло.
- Это твой друг? - спросила Кира, разглядывая фотографии на мониторе лаптопа.
- Нет, это коллега.
- А Памкин друг?
- Откуда ты его знаешь? - удивился Уматов.
- А ты больше ни про кого и не рассказываешь. Я от тебя только и слышу - Памкин да Памкин.
- Господин Памкин - отличный товарищ.
- Как это так: господин - товарищ?
- Я хочу сказать, хороший человек. Очень добрый и веселый. И очень
любит свою жену.
- Я хочу с ним познакомиться... Или ты стесняешься меня?
- Нет, я не стесняюсь. Только... он хоть и хороший человек, а все-таки губернатор.
- А... - сказала она.
Уматов отодвинул тарелку.
- Ты все-таки скажи мне, почему плакала. И прибежала одна. Разве сейчас можно одной по улицам бегать?
- Я не могла дома. Я больше не вернусь домой. Можно, я у тебя жить буду?
Уматов проглотил комок в горле.
- Отец каждый день доносы переписывает, - продолжала она с тихим отчаянием. - Как перепишет такую запись - и пьет... Каждый вечер, каждый вечер... Так страшно, так страшно!.. "Вот, - говорит, - Кира, наш сосед-профессор учил людей. Кто, ты думаешь, он есть? Шпион. Кому же, - говорит, - теперь верить? Я, - говорит, - сам у него учился". А брат придет из патруля - пьяней пива, руки в засохшей крови... "Всех, - говорит, - их вырежем до двенадцатого потомка..." Отца допрашивает, почему, мол, болтаешь много... Сегодня с приятелями били на улице какого-то человека... Он уж и кричать перестал. Не могу я так, не вернусь, лучше убей меня!..

Уматов встал возле нее, гладя по волосам. Она смотрела в одну точку блестящими сухими глазами. Что он мог ей сказать? Поднял на руки, отнес на диван, сел рядом и стал рассказывать про хрустальные дворцы, про веселые
сады на много миль без гнилья, комаров и нечисти, про скатерть-самобранку, про ковры-самолеты, про волшебный город, про своих друзей - людей гордых, веселых и добрых, про дивную страну за морями, за горами... Она слушала тихо и внимательно и только крепче прижималась к нему, когда под окнами с завыванием сирен проносились патрульные машины. Было в ней чудесное свойство: она свято и бескорыстно верила в хорошее. Расскажи такую сказку простому мужику - хмыкнет с сомнением, утрет рукавом сопли да и пойдет, ни слова не говоря, только оглядываясь на доброго, трезвого, да только - эх, беда-то какая! - тронутого умом благородного господина. Начни такое рассказывать Тамову - не дослушает, рыгнув, скажет: "Это, - скажет, - очень все бла-ародно, а вот как там насчет баб?.." А Рыбин выслушал бы до конца внимательно, а выслушав, мигнул бы охране, чтобы заломили благородному господину локти к лопаткам да выяснили бы точно, от кого благородный господин этих сказок наслушался да кому уже успел их рассказать...

Когда она заснула, успокоившись, он поцеловал ее в спокойное спящее лицо, накрыл пледом и на цыпочках вышел, тихо притворив за собой дверь. Пройдя по темной квартире на кухню, встал у окна и, глядя на улицу, прислонился лбом к холодному темному стеклу. Было тихо, только один раз где-то внизу ужасным голосом заорал пьяный - то ли его били, то ли дошёл до белой горячки.

Самым страшным были эти вечера, тошные, одинокие, беспросветные. Мы думали, что это будет вечный бой, яростный и победоносный. Мы считали, что всегда будем сохранять ясные представления о добре и зле, о враге и друге. И мы думали в общем правильно, только многого не учли. Например, этих вечеров не представляли себе, хотя точно знали, что они будут...

Где-то загремело железо - задвигали засовы, готовясь к ночи. Он представил вечерний дом, обострил слух. Женщина из квартиры напротив молилась Господу, чтобы послал какого ни на есть мужа, только был бы человек самостоятельный и с понятием. Соседи сверху на кухне допивали вечернее пиво и сплетничали. Соседи снизу воткнулись в телевизор.
Уматов отступил от окна и прошелся по гостиной. Это безнадежно, подумал он. Никаких сил не хватит, чтобы вырвать их из привычного круга забот и представлений. Можно дать им все. Можно поселить их в самых современных домах и научить их ионным процедурам, и все равно по вечерам они будут собираться на кухне, резаться в карты и ржать над соседом, которого лупит жена. И не будет для них лучшего времяпровождения. В этом смысле Кондор прав: Рыбин - чушь, мелочь в сравнении с громадой традиций, правил стадности, освященных веками, незыблемых, проверенных, доступных любому тупице из тупиц, освобождающих от необходимости думать и интересоваться. А Рыбин не попадет, наверное, даже в школьную программу. "Мелкий авантюрист в эпоху реставрации абсолютизма". Не высокий, но и не низенький, не толстый и не очень тощий, не слишком густоволос, но и далеко не лыс. В движениях не резок, но и не медлителен, с лицом, которое не запоминается. Которое похоже сразу на тысячи лиц. Вежливый, галантный с дамами, внимательный собеседник, не блещущий, впрочем, никакими особенными мыслями...

Три года назад он вынырнул из каких-то заплесневелых закоулков дворцовой канцелярии, мелкий, незаметный чиновник, угодливый, бледненький, даже какой-то синеватый. Потом тогдашний первый министр был вдруг уволен, за ним последовали несколько одуревших от ужаса, ничего не понимающих сановников, и словно на их политических трупах вырос исполинским бледным грибом этот цепкий, беспощадный гений посредственности. Он никто. Он ниоткуда. Это не могучий ум при слабом государе, каких знала история, не великий и страшный человек, отдающий всю жизнь идее борьбы за объединение страны во имя автократии. Это не златолюбец-временщик, думающий лишь о золоте и бабах, убивающий направо и налево ради власти и властвующий, чтобы убивать. Шепотом поговаривают даже, что он и не Рыбин вовсе, что Рыбин - совсем другой человек, а этот бог знает кто, оборотень, двойник, подменыш...
Что он ни задумывал, все проваливалось. Он натравил друг на друга два влиятельных клана, чтобы ослабить их и начать широкое наступление на олигархов. Но кланы помирились, под звон кубков провозгласили вечный союз и отхватили изрядный кусок государственной собственности. Он объявил войну южанам, послал армию к границе, растерял её в горах, бросил все на произвол судьбы и сбежал обратно. Благодаря стараниям Гуго, о котором он, конечно, и не подозревал, ему удалось добиться мира, но потом пришлось выскрести до дна опустевшую казну, чтобы бороться с восстаниями, охватившими весь юг страны. За такие промахи любой министр был бы отправлен на нары, но Рыбин каким-то образом остался в силе. Он почти упразднил министерства, ведающие образованием и благосостоянием, снял с правительственных постов немногих оставшихся ученых, окончательно развалил экономику, написал трактат "О скотской сущности журналистов" и, наконец, организовал "охранную гвардию" - особую службу безопасности.
За Гитлером стояли монополии. За Рыбиным не стоял никто, и сначала было очевидно, что силовики в конце концов сожрут его, как муху. Но он продолжал крутить и вертеть, нагромождать нелепость на нелепость, выкручивался, словно старался обмануть самого себя, словно не знал ничего, кроме параноической задачи – истребить свободу. Подобно Вагату он не имел никакого прошлого. Четыре года назад любой политический ублюдок с презрением говорил о "выскочке", зато теперь, какого ни спроси, всякий называет себя его родственником по материнской линии.
Теперь вот ему понадобился Буданков. Снова нелепость. Снова какой-то дикий финт. Буданков – ученый, изменник родины. Ученого – за решетку. С шумом, с помпой, чтобы все знали. Но шума и помпы нет. Почему? Не настолько же Рыбин глуп, чтобы надеяться заставить Буданкова работать на себя лично? А может быть, глуп? А может быть, он просто глупый и удачливый интриган, сам толком не знающий, чего он хочет, и с хитрым видом валяющий дурака у всех на виду? Смешно, я несколько лет слежу за ним и так до сих пор и не понял, что он такое. Впрочем, если бы он следил за мной, он бы тоже не понял. Ведь все может быть, вот что забавно! Базисная теория конкретизирует лишь основные виды психологической целенаправленности, а на самом деле этих видов столько же, сколько людей, у власти может оказаться кто угодно! Например, человечек, всю жизнь занимавшийся уязвлением соседей. Плевал в чужие кастрюли с супом, подбрасывал толченое стекло в чужое сено. Его, конечно, сметут, но он успеет вдосталь наплеваться, нашкодить, натешиться... И ему нет дела, что в истории о нем не останется следа или что отдаленные потомки будут ломать голову, подгоняя его поведение под развитую теорию исторических последовательностей. Мне теперь уже не до теории, подумал Уматов. Я знаю только одно: человек есть объективный носитель разума, все, что мешает человеку развивать разум, - зло, и зло это надлежит устранять в кратчайшие сроки и любым путем. Любым? Любым ли?.. Нет, наверное, не любым. Или любым?
- Слюнтяй! - подумал он про себя. - Надо решаться. Рано или поздно все равно придется решаться.

Он вдруг вспомнил про Оксану. Вот и решайся, подумал он. Начни именно с этого. Если бог берется чистить нужник, пусть не думает, что у него будут чистые пальцы... Он ощутил дурноту при мысли о том, что ему предстоит. Но это лучше, чем убивать. Лучше грязь, чем кровь. Он на цыпочках, чтобы не разбудить Киру, прошел в кабинет и переоделся. Уже отодвигая засовы, подумал: а ведь если узнает Рыбин - конец Оксане. Но было уже поздно возвращаться.