norian

Всю дорогу от вокзала Уматов думал о Вагате. В том-то все и дело, что психология этих монстров - совершенно темный лес. Разобраться в ней гораздо сложнее, чем в психологии негуманоидных цивилизаций, например. Все их действия можно объяснить, постфактум, но почти невозможно эти действия предсказать. Ведь не может же быть, чтобы не было у него мелкой, безобидной страстишки, которая ему только мешает, а могла бы стать сутью его жизни. Кажется, он собак любит. На вилле у него, говорят, целая свора, и специальный человек к ним приставлен. И он этому человеку даже платит, хотя скуп и мог бы просто пригрозить. Но что бы он стал делать со своим чудовищным властолюбием - непонятно!

Ему захотелось перекусить. Уматов остановился перед какой-то забегаловкой и хотел было зайти, но обнаружил, что у него пропал бумажник. Он стоял перед входом в полной растерянности (он никак не мог привыкнуть к таким вещам, хотя это случилось с ним не впервые) и долго шарил по всем карманам. В карманах было пусто.
Тут он заметил, что неподалеку остановились двое зевак, глазеют на него и скалят зубы. На секунду он потерял контроль над собой, шагнул к ним, рука его непроизвольно поднялась, сжимаясь в кулак. Видимо, лицо его изменилось страшно, потому что насмешники шарахнулись и с застывшими, как у паралитиков, улыбками торопливо юркнули за угол.

Тогда он испугался. Ему стало страшно, как при мысли о том, что в нем что-то разладилось, что он стал ущербным и словно бы потерял единоличную власть над собой.
Я же не хотел, подумал он. У меня и в мыслях этого не было. Они же ничего особенного не делали ну, стояли, ну, скалили зубы... Очень глупо скалили, но у меня, наверное, был ужасно нелепый вид, когда я шарил по карманам. Ведь я их чуть не убил, вдруг понял он. Если бы они не убрались, я бы их убил. Он вспомнил, как совсем недавно на пари за секунду расстрелял расставленные по разным углам бутылки и по спине у него побежали мурашки... Сейчас бы они валялись вот здесь, как свиные туши, а я бы стоял с пистолетом в руке и не знал, что делать... Вот так .. Озверел...
Он почувствовал вдруг, что у него болят все мышцы, как после тяжелой работы. Ну-ну, тихо, сказал он про себя. Ничего страшного. Все прошло.Просто вспышка. Мгновенная вспышка, и все уже прошло. Я же все-таки
человек, и все животное мне не чуждо... Это просто нервы. Нервы и напряжение последних дней... А главное - это ощущение наползающей тени. Непонятно, чья, непонятно, откуда, но она наползает и наползает совершенно
неотвратимо...

Эта неотвратимость чувствовалась по всем. И в том, что серые, которые еще совсем недавно трусливо жались к казармам, теперь с автоматами наперевес свободно разгуливают там, куда раньше не смели и носа показать. И в том, что горожане перестали распевать куплеты политического содержания, стали очень серьезными и совершенно точно знали, что необходимо для блага государства. И в том, что внезапно и необъяснимо были закрыты вокзалы и дороги. И в том, что были разворованы или разгромлены "возмущенным народом" все лавочки, торгующие раритетами, единственные места в городе, где можно было купить книги и рукописи на всех языках. И в том, что потребление спиртного за два последних года выросло в четыре раза - в этой стране, издревле славившейся безудержным пьянством! И в том, что привычно забитые, замордованные крестьяне окончательно зарылись в землю в своих Заветах, Путях и Гигантах, не решаясь выходить из покосившихся от старости лачуг даже для необходимых полевых работ. И, наконец, в том, что старый стервятник Вагат переселился в город, чуя большую поживу... Где-то в недрах дворца, в роскошных апартаментах, где-то там вызревал чудовищный гнойник, и прорыва этого гнойника надо было ждать не сегодня-завтра...

Уматов поскользнулся на банановой кожуре и поднял голову. Он был на центральной улице, в царстве солидных купцов, банкиров и рестораторов. По сторонам стояли добротные старинные дома с роскошными витринами, тротуары здесь были широки, а мостовая выложена гранитными брусьями. Обычно здесь можно было встретить благородных да тех, кто побогаче, но сейчас навстречу Уматову валила густая толпа возбужденных простолюдинов. В окнах верхних этажей маячили какие-то лица, на них остывало возбужденное любопытство. Где-то впереди начальственно покрикивали: "А ну проходи!.. Разойдись!.. А ну, быстро!.."

В толпе переговаривались:
- В них-то самое зло и есть, их-то и опасайся больше всего. На вид-то они тихие, благонравные, почтенные, поглядишь - купец купцом, а внутри яд горький!..
- Как они его, черта... Я уж на что привычный, да, веришь, замутило
смотреть...
- А им хоть что... Во ребята! Прямо сердце радуется. Такие не
выдадут.
- А может, не надо бы так? Все-таки человек, живое дыхание... Ну,
виноват - так накажите, поучите, а зачем вот так-то?
- Ты, это, брось!.. Ты, это, потише: во-первых, люди кругом...
- Хозяин, а хозяин! Стекло есть хорошее, отдадут, не подорожатся, если нажать... Только быстрее надо, а то опять Пакова люди перехватят...
- Ты, главное, не сомневайся. Поверь, главное. Раз власти поступают - значит, знают, что делают...

Опять кого-то забили, подумал Уматов. Ему захотелось свернуть и обойти стороной то место, откуда текла толпа и где кричали проходить и разойтись. Но он не свернул. Он был обязан смотреть и слушать.
Задрав подбородок и растопырив в стороны локти, чтобы задевать побольше народу, он пошел прямо на людей по середине мостовой, и встречные поспешно шарахались, освобождая дорогу. Из-за приоткрытой рамы балкона на втором этаже выглянуло красивое холодное личико с подведенными ресницами.
Уматов снял шляпу и поклонился. Это была Оксана, нынешняя фаворитка орла нашего. Увидя великолепного кавалера, она томно и значительно улыбнулась ему. Можно было, не задумываясь, назвать два десятка господ, которые, удостоившись такой улыбки, кинулись бы к женам и любовницам с радостным известием: "Теперь все прочие пусть поберегутся, всех теперь куплю и продам, все им припомню!.." Такие улыбки - штука редкая и подчас неоценимо дорогая. Рама плавно закрылась, Уматов двинулся дальше. Надо решаться, подумал он. Надо, наконец, решаться... Он поежился при мысли о том, чего это будет стоить. Но ведь надо, надо... Решено, подумал он, все равно другого пути нет. Сегодня вечером. Он поравнялся с оружейной лавкой, куда заглядывал давеча прицениться к кинжалам и послушать стихи, и снова остановился. Вот оно что...

Толпа уже рассосалась. Дверь лавки была сорвана с петель, окна выбиты. В дверном проеме стоял, упершись ногой в косяк, огромный штурмовик в зелёном пятнистом камуфляже, странно смотревшемся в городе. Другой штурмовик, пожиже, сидел на корточках у стены.
Ветер катал по мостовой мятые исписанные листы. Огромный штурмовик сунул палец в рот, пососал, потом вынул изо рта и оглядел внимательно. Палец был в крови. Штурмовик поймал взгляд Руматы и благодушно просипел:
- Кусается, стерва, что твой хорек...
Второй штурмовик торопливо хихикнул. Этакий жиденький, бледный парнишка, неуверенный, с прыщавой мордой, сразу видно: новичок, гаденыш, щенок...
- Что здесь произошло? - спросил Румата.
- За скрытого врага подержались, - нервно сказал щенок.
Верзила опять принялся сосать палец, не меняя позы.
- Смир-рна! - негромко скомандовал Румата.
Щенок торопливо вскочил и подобрал автомат. Верзила подумал, но все-таки опустил ногу и встал довольно прямо.
- Так что за враг? - осведомился Уматов.
- Не могу знать, - сказал щенок. - По приказу господина Цупикова...
- Ну и что же? Взяли?
- Так точно! Взяли!
- Это хорошо, - сказал Румата.
Это действительно было совсем не плохо. Время еще оставалось. Нет ничего дороже времени, подумал он. Час стоит жизни, день бесценен.
- И куда же вы его? В изолятор?
- А? - растерянно спросил щенок.
- Я спрашиваю, он в "тишине" сейчас?

На прыщавой мордочке расплылась неуверенная улыбка. Верзила заржал.
Уматов стремительно обернулся. Там, на другой стороне улицы, мешком тряпья лежал труп хозяина лавки. Несколько мальчишек, раскрыв рты, глазели на него со двора.
- Нынче в изолятор не всякого отправляют, - благодушно просипел за спиной верзила. - Нынче у нас быстро. Раз - и пошел прогуляться...
Щенок снова захихикал. Уматов слепо оглянулся на него и медленно перешел улицу. Лицо печального поэта было черным и незнакомым, и только руки были знакомы, длинные слабые пальцы, запачканные чернилами...

Уматов повернулся и пошел прочь. Добрый слабый человек... У спрута есть сердце. И мы знаем, где оно. И это всего страшнее, мой тихий, беспомощный друг. Мы знаем, где оно, но мы не можем разрубить его, не проливая крови тысяч запуганных, одурманенных, слепых, не знающих сомнения людей. А их так много, безнадежно много, темных, разъединенных, озлобленных вечным неблагодарным трудом, униженных, не способных еще подняться над мыслишкой о лишнем медяке... И их еще нельзя научить, объединить, направить, спасти от самих себя. Рано, слишком рано, поднялась серая топь, она не встретит отпора, и остается одно: спасать тех немногих, кого можно успеть спасти. Буданкова, Нанина, ну еще десяток, ну еще два десятка...

Но одна только мысль о том, что тысячи других, пусть менее талантливых, но тоже честных, по-настоящему благородных людей фатально обречены, вызывала в груди ледяной холод и ощущение собственной подлости. Временами это ощущение становилось таким острым, что сознание помрачалось, и Уматов словно наяву видел спины серой сволочи, озаряемые лиловыми вспышками выстрелов, и перекошенную животным ужасом всегда такую незаметную, бледненькую физиономию Рыбина и медленно обрушивающуюся внутрь себя многоэтажную башню... Да, это было бы сладостно. Это было бы настоящее дело. Настоящее макроскопическое воздействие. Но потом... Да, они там, наверху, правы. Потом неизбежное. Кровавый хаос в стране. Ночная армия Вагата, выходящая на поверхность, тысячи головорезов, насильников, убийц, растлителей; орды варваров, спускающиеся с гор и истребляющие все живое, от младенцев до стариков; громадные толпы слепых от ужаса крестьян и горожан, бегущих в леса, в горы, в пустыни; и твои сторонники - веселые люди, смелые люди! - вспарывающие друг другу животы в жесточайшей борьбе за власть после твоей неизбежно насильственной смерти... И эта нелепая смерть - из чаши вина, поданной лучшим другом, или от пули, свистнувшей в спину из-за портьеры. И окаменевшее лицо того, кто будет послан тебе на смену и найдет страну, обезлюдевшую, залитую кровью, догорающую пожарищами, в которой все, все, все придется начинать сначала...