norian

Вагат, наконец, отодвинул ноутбук, распрямился и сказал с легким южным акцентом:
- Вот так, братья мои. Всего два арбуза и семь лимонов. А расходов всего семьсот девяносто шесть лимонов. Получается один арбуз двести одиннадцать лимонов за месяц. Неплохо, братья мои, неплохо, да ...

Никто не пошевелился. Вагат отошел от стола, сел в углу и сильно потер сухие ладони.
- Есть чем порадовать вас, братья мои, - сказал он. - Времена настают хорошие, изобильные... Но придется потрудиться. Ох, как придется! Мой старший брат решил прибрать к рукам всех ученых людей в нашей стране. Ну что ж, ему виднее. Да и кто мы такие, чтобы обсуждать его высокие решения? Однако выгоду из этого его решения извлечь можно и должно. И поскольку мы его верные подданные, мы ему услужим. Но поскольку мы его ночные подданные, мы и свою малую толику не упустим. Он этого не заметит и не будет гневаться на нас. Что?

Никто не пошевелился.
- Мне показалось, что Кирпич вздохнул. Это правда, Кирпич, сынок?
В темноте заерзали и прокашлялись.
- Не вздыхал я, Вагат, - сказал грубый голос. - Как можно...
- Нельзя, Кирпич, нельзя! Правильно! Все вы сейчас должны слушать меня затаив дыхание. Все вы разъедетесь отсюда и возьметесь за тяжкий труд, и некому будет тогда посоветовать вам. Мой старший брат устами министра своего обещал за головы некоторых бежавших и скрывающихся ученых немалые деньги. Мы должны доставить ему эти головы и порадовать его. А с другой стороны, некоторые ученые люди хотят скрыться от моего старшего брата и не пожалеют для этого своих средств. Во имя милосердия и чтобы облегчить душу моего старшего брата от бремени лишних злодейств, мы поможем этим людям. Впрочем, впоследствии, если ему понадобятся и эти головы, он их получит. Дешево, совсем дешево...

Вагат замолчал и опустил голову. По щекам его вдруг разлился нездоровый румянец.
- А ведь я старею, братья мои, - сказал он, вздохнув. - Руки мои дрожат, ноги подгибаются подо мною, и память начинает мне изменять. Забыл ведь, совсем забыл, что среди нас, в этой душной, тесной клетушке томится благородный господин, которому совершенно нет дела до наших грошовых расчетов. Уйду я. Уйду на покой. А пока, братья мои, давайте извинимся перед благородным господином...

Он встал и, кряхтя, согнулся в поклоне. Остальные тоже встали и тоже поклонились, но с явной нерешительностью и даже с испугом. Уматов буквально слышал, как трещат их тупые, примитивные мозги в тщетном стремлении угнаться за смыслом слов и поступков этого согбенного старичка. Дело было, конечно, ясное: разбойничек пользовался лишним шансом довести до сведения спецслужб, что ночная армия в происходящем погроме намерена действовать вместе с серыми. Теперь же, когда настало время давать конкретные указания, называть имена и сроки операций, присутствие его становилось, мягко выражаясь, обременительным, и ему предлагалось быстренько изложить свое дело и выметаться вон. Темненький старичок. Страшненький. И почему он в городе? Вагат терпеть не может города.

- Ты прав, дорогой Вагат, - сказал Уматов. - Мне пора ехать. Однако извиниться должен я, потому что беспокою тебя по совершенно пустяковому делу. Случилось так, что мне нужна твоя консультация... Ты можешь сесть.
Вагат еще раз поклонился и сел.
- Дело вот в чем, - продолжал Уматов. - Три дня назад я должен был встретиться в отеле Метрополь со своим другом из провинции. Но мы не встретились. Он исчез. Я знаю точно, что выехал он благополучно. Может быть, тебе известна его дальнейшая судьба? - Уматов протянул листок через стол.

Вагат долго не отвечал. Бандиты сопели и вздыхали. Потом Вагат откашлялся.
- Нет, господин Уматов, - сказал он. - Нам ничего не известно о таком деле.
Уматов сейчас же встал.
- Благодарю тебя, почтенный, - сказал он. Он шагнул на середину комнаты и положил на конторку пачку денег. - Оставляю тебя с просьбой: если тебе станет что-нибудь известно, дай мне знать. - Он кивнул, поворачиваясь. - Прощай.

Возле самой двери он остановился и небрежно сказал через плечо:
- Ты тут говорил что-то об ученых. Мне пришла сейчас в голову мысль. Я чувствую, через месяц в этой стране не отыщешь ни одного порядочного ученого. А я должен основать у себя в провинции университет, потому что дал обещание родителям. Будь добр, когда подналовишь их, извести сначала меня, а потом уже старшего брата. Может статься, я отберу себе парочку для университета.
- Не дешево обойдется, - сладким голосом предупредил Вагат. - Товар редкостный, не залеживается.
- Честь дороже, - высокомерно сказал Уматов и вышел.