Призрачная лёгкость бытия 21

[norian]

Уложив Буданкова отдохнуть перед дальней дорогой, Уматов направился к себе в кабинет. Действие стимуляторов кончалось, он снова чувствовал себя усталым и разбитым, снова заныли ушибы и стали вспухать изуродованные веревкой запястья. Надо поспать, думал он, надо обязательно поспать, и надо связаться с Кондором. И надо связаться с патрульным кораблём, пусть сообщат на базу. И надо прикинуть, что мы теперь должны делать, и можем ли мы что-нибудь сделать, и как быть, если мы ничего больше не сможем сделать.
В кабинете за столом сидел, сгорбившись в кресле, положив руки на высокие подлокотники, черный монах в низко надвинутом капюшоне.

Ловко, подумал Уматов.
- Кто ты такой? - устало спросил он. - Кто тебя пустил?
- Добрый день, господин Уматов, - произнес монах, откидывая капюшон.
Уматов покачал головой.
- Ловко! - сказа он. - Добрый день, господин Мусаев. Почему вы здесь? Что случилось?
- Все как обычно, - сказал Мусаев. - Армия разбрелась, все делят землю и должности, на столицу идти никто не хочет. Наместник собирает свои силы и скоро развесит моих ребят на фонарях вдоль дороги. Все как обычно, - повторил он.
- Понятно, - сказал Уматов.
Он повалился на кушетку, заложил руки за голову и стал смотреть на гостя. Двадцать лет назад этот человек служил в имперской армии, и был он тогда, вероятно, совсем не таким, как сейчас.
Не было у него на лбу этого уродливого шрама - он появился после первого мятежа горцев, которые почуяли запах свободы при крушении империи, но были разбиты и вытеснены в горы ещё боеспособными на тот момент имперскими танкистами...
И были, конечно у него целы тогда обе ноги. Одну он потерял, прорываясь через минное поле, когда восстание в очередной раз подавили танками, вертолётами и артиллерией ...
И были живы жена и дети.
А вот офицерская выправка у него была, наверное, еще когда он служил в имперских войсках. Он уволился из армии и попытался создать вольную республику горцев... И кончилась эта затея кровавым безобразием, потому что Мусаев тогда считал, что одной лишь свободы достаточно, чтобы уподобить бывшего раба богу...
Это был профессиональный бунтовщик, мститель божьей милостью, фигура довольно редкая. Таких щук рождает иногда историческая эволюция и запускает в социальные омуты, чтобы не дремали жирные караси, пожирающие придонный планктон... Мусаев был человеком, к которому Уматов не испытывал ни ненависти, ни жалости, и в своих горячечных снах он часто видел себя именно таким вот мстителем, прошедшим все ады вселенной и получившим за это высокое право убивать убийц, пытать палачей и предавать предателей...
- Иногда мне кажется, - сказал Мусаев, - что все мы бессильны. Я вечный главарь мятежников, и я знаю, что вся моя сила в необыкновенной живучести. Но эта сила не помогает моему бессилию. Мои победы волшебным образом оборачиваются поражениями. Мои боевые друзья становятся врагами, самые храбрые бегут, самые верные предают или умирают. И нет у меня ничего, кроме собственных голых рук, а голыми руками не достанешь раззолоченных идолов, сидящих за крепостными стенами...
- Как вы здесь очутились? - спросил Уматов.
- Приехал с монахами.
- Вы с ума сошли. Вас же так легко опознать...
- Только не в толпе спецназа. Среди их офицеров половина таких, как я. Калеки угодны богу. - Он усмехнулся, глядя Уматову прямо в глаза.
- И что вы намерены делать? - спросил Уматов, опуская глаза.
- Как обычно. Я знаю, что не пройдет и года, как народ в горах полезет из своих щелей с автоматами - драться на улицах. И поведу их я, чтобы они били тех, кого надо, а не друг друга и всех подряд.
- Вам понадобятся деньги? - спросил Уматов.
- Да, как обычно. И оружие... - Он помолчал, затем сказал вкрадчиво: Господин Уматов, вы помните, как я был огорчен, когда узнал, кто вы такой? Я ненавижу фантастов, и мне очень горько, что их лживые сказки оказались правдой. Но бедному мятежнику надлежит извлекать пользу из любых обстоятельств. Говорят, что боги владеют молниями... Уматов, мне очень нужны молнии, чтобы разрушить крепостные стены.
Уматов глубоко вздохнул. После чудесного спасения Мусаев потребовал объяснений. Уматов попытался рассказать о себе, он даже показал в ночном небе свой дом - крошечную, едва видную звездочку. Но мятежник понял только одно: что действительно существуют боги, всеблагие и всемогущие. И с тех пор каждый разговор он сводил к одному: бог, раз уж ты существуешь, дай мне свою силу, ибо это лучшее, что ты можешь сделать.
И каждый раз Уматов отмалчивался или переводил разговор на другое.
- Ну почему, - сказал мятежник, - почему вы не хотите помочь нам?
- Одну минутку, - сказал Уматов. - Прошу прощения, но я хотел бы знать, как вы проникли в дом?
- Это неважно. Никто, кроме меня, не знает этой дороги. Не уклоняйтесь, Уматов. Почему вы не хотите дать нам вашу силу?
- Не будем говорить об этом.
- Нет, мы будем говорить об этом. Я не звал вас. Вы пришли ко мне сами. Или вы просто решили позабавиться?
Что за тяжесть бытия, подумал Уматов. Он сказал терпеливо:
- Вы не поймете меня. Я вам двадцать раз пытался объяснить, что я вовсе не бог, - вы так и не поверили. И вы не поймете, почему я не могу дать вам наше оружие...
- У вас есть оружие?
- Я не могу дать его вам.
- Я уже слышал это двадцать раз, - сказал Мусаев. - Теперь я хочу знать: почему?
- Я повторяю: вы не поймете.
- А вы попытайтесь.
- Что вы собираетесь сделать?
- Я выжгу золоченую сволочь, как клопов, всех до одного, весь их проклятый род до двенадцатого потомка. Я сотру с лица земли их особняки. Я сожгу их войска и всех, кто будет защищать их и поддерживать. Можете не беспокоиться - ваше оружие будет служить только добру, и когда на земле останутся только освобожденные народы и воцарится мир, я верну его вам обратно и никогда больше не попрошу.
Мусаев замолчал, тяжело дыша. Лицо его потемнело от прилившей крови. Наверное, он уже видел охваченные пламенем города, и груды обгорелых тел среди развалин, и огромные армии победителей, восторженно ревущих: "Свобода! Свобода!"
- Нет, - сказал Уматов. - Я не дам вам оружия. Это было бы ошибкой. Постарайтесь поверить мне, я вижу дальше вас... (Мусаев слушал, уронив голову на грудь.) - Уматов стиснул пальцы. - Я приведу вам только один довод. Он ничтожен по сравнению с главным, но зато вы поймете его. Вы живучи, славный Мусаев, но вы тоже смертны; и если вы погибнете, если оно попадёт в другие руки, уже не такие чистые, как ваши, тогда даже мне страшно подумать, чем это может кончиться...
Они долго молчали. Потом Уматов принёс с кухни вино и еду и поставил перед гостем. Мусаев, не поднимая глаз, стал ломать хлеб и запивать вином. Уматов ощущал странное чувство болезненной раздвоенности. Он знал, что прав, и тем не менее эта правота странным образом унижала его. Мусаев явно превосходил его в чем-то, и не только его, а всех, кто незваным пришел сюда и, полный бессильной жалости, наблюдал страшное кипение ее жизни с разреженных высот бесстрастных гипотез и чужой здесь морали. И впервые Уматов подумал: ничего нельзя приобрести, не утратив, - мы бесконечно сильнее его в нашем царстве добра и бесконечно слабее его в его царстве зла...
- Вам не следовало спускаться сюда, - сказал вдруг Мусаев. - Возвращайтесь к себе. Вы только вредите нам.
- Это не так, - мягко сказал Уматов. - Во всяком случае, мы никому не вредим.
- Нет, вы вредите. Вы внушаете беспочвенные надежды...
- Кому?
- Мне. Вы ослабили мою волю, Уматов. Раньше я надеялся только на себя, а теперь вы сделали так, что я чувствую вашу силу за своей спиной. Раньше я вел каждый бой так, словно это мой последний бой. А теперь я заметил, что берегу себя для других боев, которые будут решающими, потому что вы примете в них участие... Уходите отсюда, вернитесь к себе и никогда больше не приходите. Либо дайте нам ваше оружие. Или хотя бы просто встаньте во главе нас.
Мусаев замолчал и снова потянулся за хлебом. Уматов глядел на его искалеченные руки. Ты еще не знаешь, подумал Уматов. Ты еще тешишь себя мыслью, что обречен на поражение только ты сам. Ты еще не знаешь, как безнадежно само твое дело. Ты еще не знаешь, что враг не столько вне твоих солдат, сколько внутри них. Ты еще, может быть, свалишь эту прогнившую власть, и волна стихийного бунта забросит тебя на вершину, ты сравняешь с землей особняки, поставишь к стенке воров, и восставший народ воздаст тебе все почести, как великому освободителю, и ты будешь добр и милостив - единственный добрый и мудрый человек в твоем королевстве. И по доброте ты станешь раздавать должности, земли и заводы своим сподвижникам, а на что им земли без крестьян и заводы без рабочих? И завертится колесо в обратную сторону. И хорошо еще будет, если ты успеешь умереть своей смертью и не увидишь появления новых баронов из твоих вчерашних верных бойцов. Так уже бывало, и не только на этой планете.
- Молчите? - сказал Мусаев. Он отодвинул от себя тарелку и смел рукавом рясы крошки со стола. - Когда-то у меня был друг, - сказал он. - Вы, наверное, слыхали - Вагат. Мы служили вместе в спецназе. Потом он стал бандитом, ночным королем. Я не простил ему это, и он это знал. Он много помогал мне - из страха и из корысти, - но так и не захотел никогда вернуться: у него были свои цели. Два года назад его люди выдали меня властям... - Он посмотрел на свои пальцы и сжал их в кулак. - А сегодня утром я настиг его здесь... В нашем деле не может быть друзей наполовину. Друг наполовину - это всегда наполовину враг. - Он поднялся и надвинул капюшон на глаза. - Деньги на прежнем месте, господин Уматов?
- Да, - сказал Уматов медленно, - на прежнем.
- Тогда я пойду. Благодарю вас. За всё.
Он неслышно прошел по кабинету и скрылся за дверью. В прихожей слабо лязгнул замок.