Призрачная лёгкость бытия

[norian]

Было уже далеко за полдень, когда Кира пригласила благородного господина и его высокоученого друга к столу. Доктор Буданков, отмывшийся,
переодетый во все чистое, тщательно побритый, выглядел очень внушительно. Движения его оказались медлительны и исполнены достоинства, умные серые
глаза смотрели благосклонно и даже снисходительно.



Прежде всего он извинился перед Уматовым за свою вспышку на площади. "Но вы должны меня понять, - говорил он. - Это страшный человек. Это оборотень, который явился на свет только по чьему-то упущению. Я врач, но мне не стыдно признаться, что при случае я охотно прибил бы его. Я слыхал, что президент оболванен. И теперь я понимаю, чем он оболванен.
Уматов навострил уши.
Этот Рыбин явился ко мне в камеру и потребовал, чтобы я составил для него психотропное средство, полностью подавляющее волю и дающее возможность прямого внушения. Разумеется, я отказался. Он пригрозил мне пытками - я засмеялся ему в лицо. Тогда этот негодяй крикнул палачей, и они привели ему дюжину мальчиков и девочек не старше десяти лет. Он поставил их передо мной, раскрыл мой чемоданчик с ингридиентами и объявил, что будет пробовать на этих детях всё подряд, пока не найдет нужное. Вот так и был обработан бывший президент, господин Уматов..." Губы Буданкова начали подергиваться, но он взял себя в руки. Уматов, деликатно отвернувшись, кивал. Понятно, думал он. Все понятно. Из рук своего министра президент не взял бы и огурца. И тот подсунул ему какого-то шарлатанчика, которому была обещана должность за излечение.
И понятно, почему Рыбин так возликовал, когда я обличал его: трудно было придумать более удобный способ подсунуть лже-Буданкова. Вся ответственность падала на Уматва, вражеского шпиона и заговорщика. Щенки мы, подумал он. Надо специально ввести курс придворной интриги. И успеваемость оценивать в Рыбиных. Лучше бы, конечно, в дециРыбиных. Впрочем, куда там...
По-видимому, Буданков был очень голоден. Однако он мягко, но решительно отказался от животной пищи и почтил своим вниманием только салаты и пирожки с вареньем. Он выпил стакан красного вина, глаза его заблестели, на щеках появился здоровый румянец. Уматов же есть не мог. Перед глазами у него плыли зелёные стены, пахло горелым мясом, и в горле стоял клубок величиной с кулак. Поэтому, ожидая, пока гость насытится, он стоял у окна, ведя вежливую беседу, медлительную и спокойную, чтобы не мешать гостю жевать.
Город постепенно оживал. На улице появились люди, голоса становились все громче, слышался стук молотков и треск дерева - с крыш и стен сбивали старые плакаты. Толстый лысый лавочник прокатил куда-то бочку пива - видимо, торговля возобновилась. Горожане приспосабливались. В подъезде напротив, ковыряя в носу, болтал со старушкой шпион-телохранитель. Потом под окном проехали военные грузовики, крытые брезентом. Уматов сначала не понял, что это за грузовики, а потом увидел синие и черные руки и ноги, торчащие сзади, и поспешно отошел к столу.
- Сущность человека, - неторопливо жуя, говорил Буданков, - в удивительной способности привыкать ко всему. Нет в природе ничего такого, к чему бы человек не притерпелся. Ни лошадь, ни кошка, ни мышь не обладают таким свойством. Это поистине огромный запас сил и терпения. Затруднительно сказать, хорошо это или плохо. Не будь у человека такого терпения и выносливости, все добрые люди давно бы уже погибли, и на свете остались бы злые и бездушные. С другой стороны, привычка терпеть и приспосабливаться превращает людей в бессловесных скотов, кои ничем, кроме анатомии, от животных не отличаются и даже превосходят их в беззащитности. И каждый новый день порождает новый ужас зла и насилия...
Уматов поглядел на Киру. Она сидела напротив Буданкова и слушала, подперев щеку кулачком. Глаза у нее были грустные: видимо, ей было очень жалко людей.
- Вероятно, вы правы, почтенный Буданков, - сказал Уматов. - Но возьмите меня. Вот я - простой благородный господин (у Буданкова высокий лоб пошел морщинами, глаза удивленно и весело округлились), я безмерно люблю ученых людей, это дворянство духа. И мне невдомек, почему вы, хранители и единственные обладатели высокого знания, так безнадежно пассивны? Почему вы безропотно даете себя презирать, бросать в тюрьмы, сжигать на кострах? Почему вы отрываете смысл своей жизни - добывание знаний - от практических потребностей жизни борьбы против зла?
Буданков отодвинул от себя опустевшее блюдо из-под пирожков.
- Вы задаете странные вопросы, мой юный друг, - сказал он. - Забавно, что те же вопросы задавал мне господин Гуго. Вы знакомы с ним? Я так и подумал... Борьба со злом! Но что есть зло? Всякому вольно понимать это по-своему. Для нас, ученых, зло в невежестве, но церковь учит, что невежество - благо, а все зло от знания. Для землепашца зло - налоги и засухи, а для хлеботорговца засухи - добро.
Для рабов зло - это жестокий хозяин, для предпринимателя - алчный кредитор. Так что же есть зло, против которого надо бороться? - Он грустно оглядел слушателей. - Зло неистребимо. Никакой человек не способен уменьшить его количество в мире. Он может несколько улучшить свою собственную судьбу, но всегда за счет ухудшения судьбы других. И всегда будут короли, более или менее жестокие, бароны, более или менее дикие, и всегда будет невежественный народ, питающий восхищение к своим угнетателям и ненависть к своему освободителю. И все потому, что раб гораздо лучше понимает своего господина, пусть даже самого жестокого, чем своего освободителя, ибо каждый раб отлично представляет себя на месте господина, но мало кто представляет себя на месте бескорыстного освободителя. Таковы люди, и таков наш мир.
- Мир все время меняется, доктор, - сказал Уматов. - Мы знаем время, когда было ещё хуже...
- Мир не может меняться вечно, - возразил Буданков, - ибо ничто не вечно, даже перемены... Мы не знаем законов совершенства, но совершенство рано или поздно достигается. Взгляните, например, как устроено наше общество. Как радует глаз эта четкая, геометрически правильная система! Внизу быдло, над ними вертикаль из хозяев и, наконец, президент. Как все продумано, какая устойчивость, какой гармонический порядок! Чему еще меняться в этом отточенном кристалле, вышедшем из рук небесного ювелира? Нет зданий прочнее пирамидальных, это вам скажет любой знающий архитектор. - Он поучающе поднял палец. - Зерно, высыпаемое из мешка, не ложится ровным слоем, но образует так называемую коническую пирамиду. Каждое зернышко цепляется за другое, стараясь не скатиться вниз. Так же и человечество. Если оно хочет быть неким целым, люди должны цепляться друг за друга, неизбежно образуя пирамиду.
- Неужели вы серьезно считаете этот мир совершенным? - удивился
Уматов. - После всего произошедшего, после тюрьмы...
- Мой молодой друг, ну конечно же нет! Мне многое не нравится в мире, многое я хотел бы видеть другим... Но что делать? В глазах высших сил совершенство выглядит иначе, чем в моих. Какой смысл дереву сетовать, что оно не может двигаться, хотя оно и радо было бы, наверное, бежать со всех ног от топора дровосека.
- А что, если бы можно было изменить высшие предначертания?
- На это способны только высшие силы...
- Но все-таки, представьте себе, что вы бог...
Буданков засмеялся.
- Если бы я мог представить себя богом, я бы стал им!
- Ну, а если бы вы имели возможность посоветовать богу?
- У вас богатое воображение, - с удовольствием сказал Буданков. - Это хорошо. Вы закончили университет? Прекрасно! Я бы с удовольствием позанимался с вами...
- Вы мне льстите... Но что же вы все-таки посоветовали бы всемогущему? Что, по-вашему, следовало бы ему сделать, чтобы вы сказали: вот теперь мир добр и хорош?..
Буданков, одобрительно улыбаясь, откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.
- Что ж, - сказал он, - извольте. Я сказал бы всемогущему: "Создатель, я не знаю твоих планов, может быть, ты и не собираешься делать людей добрыми и счастливыми. Захоти этого! Так просто этого достигнуть! Дай людям вволю хлеба, мяса и вина, дай им кров и одежду. Пусть исчезнут голод и нужда, а вместе с тем и все, что разделяет людей".
- И это все? - спросил Уматов.
- Вам кажется, что этого мало?
Уматов покачал головой.
- Бог ответил бы вам: "Не пойдет это на пользу людям. Ибо сильные вашего мира отберут у слабых то, что я дал им, и слабые по-прежнему останутся нищими"
- Я бы попросил бога оградить слабых, "Вразуми жестоких правителей", сказал бы я.
- Жестокость есть сила. Утратив жестокость, правители потеряют силу, и другие жестокие заменят их.
Буданков перестал улыбаться.
- Накажи жестоких, - твердо сказал он, - чтобы неповадно было сильным проявлять жестокость к слабым.
- Человек рождается слабым. Сильным он становится, когда нет вокруг никого сильнее его. Когда будут наказаны жестокие из сильных, их место займут сильные из слабых. Тоже жестокие. Так придется карать всех, а я не хочу этого.
- Тебе виднее, всемогущий. Сделай тогда просто так, чтобы люди получили все и не отбирали друг у друга то, что ты дал им.
- И это не пойдет людям на пользу, - вздохнул Уматов, - ибо когда получат они все даром, без трудов, из рук моих, то забудут труд, потеряют вкус к жизни и обратятся в моих домашних животных, которых я вынужден буду впредь кормить и одевать вечно.
Не давай им всего сразу! - горячо сказал Буданков. - Давай понемногу, постепенно!
- Постепенно люди и сами сделают все, что им понадобится.
Буданков неловко засмеялся.
- Да, я вижу, это не так просто, - сказал он. - Я как-то не думал раньше о таких вещах... Кажется, мы с вами перебрали все. Впрочем, - он поднял указательный палец, - есть еще одна возможность. Сделай так, чтобы больше всего люди любили труд и знание, чтобы труд и знание стали единственным смыслом их жизни!
Да, это мы как-то тоже намеревались сделать, подумал Уматов. Массовая гипноиндукция, позитивная реморализация. Гипноизлучатели на трех геостационарных спутниках...
- Я мог бы сделать и это, - сказал он. - Но стоит ли лишать человечество его истории? Стоит ли подменять одно человечество другим? Не будет ли это то же самое, что стереть это человечество с лица земли и создать на его месте новое?
Буданков замолчал, обдумывая. Уматов ждал. За окном снова завыли где-то недалеко сирены. Буданков тихо проговорил:
- Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными... или, еще лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой.
- Сердце мое полно жалости, - медленно сказал Уматов. - Я не могу этого сделать.