norian

В коридорах, выкрашенных зелёной краской отвратительного оттенка, было полно народу. Толкались, бегали, кричали, командовали... Скрипели и хлопали двери, кого-то били, и он вопил, кого-то волокли, и он упирался, кого-то заталкивали в камеру, и без того набитую до отказа, кого-то пытались из камеры вытянуть и никак не могли, он истошно кричал: "Не я, не я!" - и цеплялся за соседей. Лица встречных были деловиты до ожесточенности. Каждый спешил, каждый творил государственной важности дела. Уматов, пытаясь разобраться, что к чему, неторопливо проходил коридор за коридором, спускаясь все ниже и ниже. В нижних этажах было поспокойнее. Здесь, судя по разговорам, экзаменовались выпускники Патриотической школы. Одетые в новую чёрную форму недоросли стояли кучками у дверей пыточных камер, листали какие-то шпаргалки, переговаривались полушёпотом.

- У костоломки есть такой винт сверху, так он сломался. А я виноват? Он меня выпер. "Дубина, - говорит, - стоеросовая, - приходи теперь на перезачёт..."
- Смехота, братаны! Захожу, гляжу - а в камере кто? Филька Рыжий, мужик с нашей улицы, уши мне все пьяный рвал. Ну, держись, думаю, уж порадуюсь я...
- А Петьку Ушастого как с утра монахи уволокли, так и не вернулся. И на экзамен не пришел.
- Эх, мне бы электрошок применить, а я его сдуру ломиком по бокам, ну, сломал ребро. Тут учитель меня сапогом под копчик, да так точно, скажу вам - света я невзвидел, так больно. "Ты что, - говорит, - мне матерьял портишь?"
Да, думал Уматов. Это не теория. Цените и любите, черт вас возьми, свое время, и поклонитесь памяти тех, кто прошел через это! Вглядывайтесь в эти морды, молодые, тупые, равнодушные, привычные ко всякому зверству, да не воротите нос, ваши собственные предки были не лучше...
Его заметили. Десяток пар всякого повидавших глаз уставился на него.
- Во, господин стоят. Побелели весь.
- Хе... Так благородные, известно, не в привычку...
- Воды, говорят, в таких случаях дать ...
- Чего там, оклемаются...
- Мне бы такого... Такие про что спросишь, про то и ответят...
- Вы, это, потише, не то как осердится... Браслетов-то сколько... И бумага. Отойдем, лучше, от греха.
Они группой стронулись с места, отошли в сторону и оттуда поблескивали осторожными паучьими глазками. Ну, хватит с меня, подумал Уматов. Он примерился было поймать пробегающего тюремщика, но тут заметил сразу трех, не суетящихся, а
неспешно куда-то шествовавших. Уматов подошел к ним.
- Во имя господа, - негромко сказал он, брякнув кольцами.
Монахи опустили палки, присмотрелись.
- Именем его, - сказал самый рослый.
- А ну, отцы, - сказал Уматов, - проводите к коридорному смотрителю.
Те переглянулись.
- А он тебе зачем? - спросил самый старший.
Уматов молча поднял бумагу к его лицу, подержал и опустил.
- Ага, - сказал тот. - Ну, я нынче буду коридорный смотритель.
- Превосходно, - сказал Уматов и свернул бумагу в трубку. - Я полковник Уматов. Господин президент подарил мне доктора Буданкова. Ступай и приведи его.
Монах сунул руку под клобук и громко поскребся.
- Буданков? - сказал он раздумчиво. - Это который же? Растлитель, что ли?
- Не, - сказал другой монах. - Растлитель - тот Рудаков. Его и выпустили еще ночью.
- Вздор, вздор! - нетерпеливо сказал Уматов, похлопывая себя бумагой по бедру. - Буданков. Отравитель.
- А-а... - сказал смотритель. - Знаю. Так он уже того-с, наверное... Петро, сходи в двенадцатую, посмотри. А ты что, выводить его будешь? - обратился он к Уматову.
- Конечно, - сказал Уматов. - Он мой.
- Тогда бумажечку позволь сюда. Бумажечка в дело пойдет. - Уматов отдал бумагу.
Смотритель повертел ее в руках, разглядывая печати, затем сказал с восхищением:
- Ну и пишут же люди! Ты, это, постой в сторонке, подожди, у нас тут пока дело... - и они пошли дальше по коридору.
Минут через пять из-за поворота появился Петро, таща за собой худого, совершенно седого человека в помятой одежде.
- Вот он, Буданков-то! - радостно закричал монах еще издали. - И ничего он не того-с, живой, здоровый! Маленько ослабел, правда, давно, видать, голодный сидит...
Уматов шагнул им навстречу и снял наручники с запястьев старика.
- Вы профессор Буданков? - спросил он.
- Да, - сказал старик, глядя исподлобья.
- Я Уматов, идите за мной и не отставайте.
Тут Уматов увидел, что старик держится за стену и еле стоит.
- Мне плохо, - сказал он, болезненно улыбаясь. - Извините, пожалуйста.
Уматов взял его под руку и повел. Когда тюремщики скрылись из виду, он остановился, достал из ампулы таблетку спорамина и протянул Буданкову. Тот вопросительно взглянул на него.
- Проглотите, - сказал Уматов. - Вам сразу станет легче.
Доктор, все еще опираясь на стену, взял таблетку, осмотрел, понюхал, поднял косматые брови, потом осторожно положил на язык и почмокал.
- Глотайте, глотайте, - с улыбкой сказал Уматов.
Буданков проглотил.
- М-м-м... - произнес он. - Я полагал, что знаю о лекарствах все. - Он замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. - М-м-м-м! - сказал он. Любопытно!
- Пойдемте, - сказал Уматов.
Они пошли по коридору, поднялись по лестнице, миновали еще один коридор и поднялись еще по одной лестнице. И тут Уматов остановился как вкопанный. Знакомый густой рев огласил тюремные своды. Где-то в недрах тюрьмы орал во всю мочь, сыпля чудовищными проклятиями, понося бога, святых, преисподнюю, Святую Церковь, Рыбина и еще многое другое, задушевный друг губернатор Памкин. Все-таки попался, бедолага, подумал Уматов с раскаянием. Я совсем забыл о нем. А он бы обо мне не забыл... Уматов поспешно снял с руки два браслета, надел на худые запястья доктора и сказал:
- Поднимайтесь наверх, но за ворота не выходите. Ждите где-нибудь в сторонке. Если пристанут, покажите браслеты и держитесь нагло.
Памкин ревел, как атомоход в полярном тумане. Гулкое эхо катилось под сводами. Люди в коридорах застыли, благоговейно прислушиваясь с раскрытыми ртами. Многие крестились. Уматов скатился по двум лестницам, сбивая с ног встречных, проложил себе дорогу сквозь толпу студентов и пинком распахнул дверь камеры, прогибающуюся от рева. Внутри он увидел друга Памкина: могучий губернатор был распят на стене вниз головой. Лицо его почернело от прилившей крови. За кривоватым столиком сидел, заткнув уши, сутулый чиновник, а деловитый палач, чем-то похожий на дантиста, перебирал в железном лотке лязгающие инструменты.
Уматов аккуратно закрыл за собой дверь, подошел сзади к палачу и ударил его по затылку. Палач повернулся, охватил голову и осел на пол. Затем Уматов слегка пнул стол с бумагами, за которым сидел чиновник. Все было в порядке. Палач сидел на полу, слабо икая, а чиновник очень проворно убежал на четвереньках в угол и прилег там. Уматов подошел к губернатору, с радостным любопытством глядевшему на него снизу вверх, взялся за цепи, державшие баронские ноги, и в два рывка
вырвал их из стены. Затем он осторожно поставил ноги губернатора на пол. Тот замолчал, застыл в странной позе, затем рванулся и освободил руки.
- Могу ли я поверить, - снова загремел он, вращая налитыми кровью белками, - что это вы, мой благородный друг?! Наконец-то я нашел вас!
- Да, это я, - сказал Уматов. - Пойдемте отсюда, мой друг, вам здесь не место.
- Пива! - сказал Памкин. - Мне срочно нужно выпить пива, я измучен жаждой. - Он пошел по камере, не переставая говорить. - Полночи я бегал по городу! Черт возьми, мне сказали, что вы арестованы, и я перебил массу народу! Я был уверен, что найду вас в этой тюрьме! Это ничего, что я голый?
Уматов огляделся, увидел висящий на стуле чёрный балахон и подал его губернатору.
- Возьмите пока это, - сказал он.
- Вы правы, - сказал Памкин, одеваясь. - Было бы неудобно явиться к жене голым...
Они вышли из камеры. Ни один человек не решился заступить им дорогу, коридор пустел за двадцать шагов.
- Я их всех разнесу, - ревел губернатор. - Они заняли мой замок! И посадили там какого-то отца Архипа! Не знаю, чей он там отец, но дети его, клянусь господом, скоро осиротеют. Черт подери, мой друг, вы не находите, что здесь удивительно низкие потолки? Я исцарапал всю макушку...
Они вышли из башни. Мелькнул перед глазами и шарахнулся в толпу шпион-телохранитель. Уматов дал Буданкову знак следовать за ними. Толпа у ворот раздалась, как будто ее рассекли мечом. Было слышно, как одни кричат, что сбежал важный государственный преступник, а другие, что "Вот он, Чёрный Дьявол, знаменитый палач".
Барон вышел на середину площади и остановился, морщась от солнечного света. Следовало торопиться. Уматов быстро огляделся.
- Где-то тут была моя колесница, - сказал Памкин. - Эй, кто там! Коня! Полцарства за коня!
У стоянки, где стояли вперемешку машины чиновников и броневики, возникла суета.
- Не ту! - рявкнул Памкин. - Вон ту - с блестящей трубой!
- Во имя господа! - запоздало крикнул Уматов и потащил через голову правую кобуру.
Испуганный монашек в мешковатом чёрном комбинезоне подогнал машину.
- Дайте ему что-нибудь, Уматов, - сказал барон, тяжело падая на сиденье.
- Стой, стой! - закричали у тюрьмы.
Через площадь, размахивая дубинками, бежали монахи. Уматов сунул Памкину кобуру.
- Торопитесь, мой друг, - сказал он.
- Да, - сказал Памкин. - Надо спешить. А то этот Архип выпьет мой погребок. Я жду вас у себя завтра или послезавтра, мой друг. Что передать супруге?
- Поцелуйте ей руку, - сказал Уматов. Монахи уже были совсем близко. - Скорее, скорее, езжайте!..
- Но вы-то в безопасности? - с беспокойством осведомился губернатор.
- Да, черт возьми, да! Вперед!
Барон бросил бронированный джип вперёд, прямо на толпу монахов. Кто-то упал и покатился, кто-то заверещал, брызнула грязь, взвизгнули покрышки - и Памкин исчез. Уматов смотрел в переулок, где сидели, тряся головами, сбитые с ног, когда вкрадчивый голос произнес над его ухом:
- Мой благородный друг, а не кажется ли вам, что вы слишком много себе позволяете?
Уматов обернулся. В лицо ему с несколько напряженной улыбкой пристально глядел Рыбин.
- Слишком много? - переспросил Уматов. - Мне не знакомо это слово - "слишком". - Он вдруг вспомнил Сырова. - И вообще не вижу, почему бы одному благородному господину не помочь другому в беде.
Мимо, набирая скорость, пронеслись несколько машин - в погоню. В лице Рыбина что-то изменилось.
- Ну хорошо, - сказал он. - Не будем об этом... О, я вижу здесь высокоученого доктора ... Вы прекрасно выглядите, профессор. Мне придется обревизовать свою тюрьму. Государственные преступники, даже выпущенные на свободу, не должны выходить из тюрьмы - их должны выносить.
Буданков, как слепой, двинулся на него. Уматов быстро встал между ними.
- Между прочим, ваше преосвященство, - сказал он, - как вы относитесь к отцу Архипу?
- К отцу Архипу? - Рыбин высоко поднял брови. - Прекрасный военный. Занимает видный пост в моей вертикали. А в чем дело?
- Как верный слуга отчизны, - кланяясь, с острым злорадством сказал Уматов, - спешу сообщить вам, что этот видный пост вы можете считать вакантным.
- Почему?
Уматов посмотрел в переулок, где затихал удаляющийся вой сирен. Рыбин тоже посмотрел туда. На лице его появилось озабоченное выражение.