norian | Призрачная лёгкость бытия

Уматов бесцельно брел по бесконечным коридорам и переходам дворца, темным, сырым, провонявшим табачным дымом и бумажной пылью, мимо роскошных, убранных коврами комнат, мимо запыленных кабинетов с зарешеченными окнами,
мимо кладовых, заваленных ободранной рухлядью. Людей здесь почти не было. Редкий человек рисковал посещать этот лабиринт в тыльной части дворца, где президентские апартаменты незаметно переходили в канцелярии министерства охраны. Здесь было легко заблудиться. Все помнили случай, когда патруль, обходивший дворец по периметру, был напуган истошными воплями человека, тянувшего к нему сквозь решетку амбразуры исцарапанные руки. "Спасите меня! - кричал человек. - Я старший делопроизводитель! Я не знаю, как выбраться! Я два дня ничего не ел! Возьмите меня отсюда!" (Десять дней между министром финансов и министром охраны шла
оживленная переписка, после чего решено было все-таки выломать решетку, и на протяжении этих десяти дней несчастного делопроизводителя кормили, проталкивая куски через решётку .) Кроме того, здесь было небезопасно. В тесных коридорах сталкивались подвыпившие гвардейцы, охранявшие президента, и подвыпившие штурмовики, охранявшие министерство. Отчаянно бились врукопашную, а удовлетворившись, расходились, унося раненых. Наконец здесь бродили и убиенные. За два века их накопилось во дворце порядочно.

Из глубокой ниши в стене выступил штурмовик-часовой с карабином наизготовку.
- Не велено, - мрачно объявил он.
- Что ты понимаешь, дурак! - небрежно сказал Уматов, отводя его рукой.
Он слышал, как штурмовик нерешительно топчется сзади, и вдруг поймал себя на мысли о том, что оскорбительные словечки и небрежные жесты получаются у него рефлекторно, что он уже не играет высокопоставленного хама, а в значительной степени стал им. Ему стало мерзко и стыдно. Почему? Что со мной произошло? Куда исчезло воспитание и взлелеянное с детства уважение и доверие к себе подобным, к замечательному существу, называемому "разумным"? А ведь мне уже ничто не поможет, подумал он с ужасом. Ведь я же их по-настоящему ненавижу и презираю... Не жалею, нет - ненавижу и презираю. Я могу сколько угодно оправдывать тупость и зверство этого парня, мимо которого я сейчас проскочил, социальные условия, жуткое воспитание, все, что угодно, но я теперь отчетливо вижу, что это мой враг, враг всего, что я люблю, враг моих друзей, враг того, что я считаю самым святым. И ненавижу я его не теоретически, не как "типичного представителя", а его самого, его как личность. Ненавижу его слюнявую морду, вонь его немытого тела, его слепую веру, его злобу ко всему, что выходит за пределы половых отправлений и выпивки. Вот он топчется, этот недоросль, которого еще полгода назад толстопузый папаша порол, тщась приспособить к торговле импортным ширпотребом, сопит, стоеросовая дубина, мучительно пытаясь вспомнить параграфы скверно вызубренного устава, и никак не может сообразить, нужно ли стрелять, орать ли "караул!" или просто махнуть рукой - все равно никто не узнает. И он махнет на все рукой, вернется в свою нишу, сунет в пасть ком жевательной резинки и будет чавкать, пуская слюни и причмокивая. И ничего на свете он не хочет знать, и ни о чем на свете он не хочет думать. Думать! А чем лучше орел наш дон Рыбин? Да, конечно, его психология запутанней и рефлексы сложней, но мысли его подобны вот этим пропахшим аммиаком и преступлениями лабиринтам дворца, и он совершенно уже невыносимо гнусен - страшный преступник и бессовестный паук. Я пришел сюда любить людей, помочь им разогнуться, увидеть небо. Нет, я плохой сотрудник, подумал он с раскаянием. Я никуда не годный историк. И когда это я успел провалиться в трясину, о которой говорил Кондор? Разве бог имеет право на какое-нибудь чувство, кроме жалости?
Позади раздалось торопливое бух-бух-бух сапогами по коридору. Уматов повернулся, расстёгивая пуговицу пиджака чтобы было удобнее достать пистолет. К нему бежал Игнат.
- Господин Уматов!.. - закричал он еще издали хриплым шепотом.
Уматов застегнул пуговицу обратно. Подбежав к нему, Игнат огляделся и проговорил едва слышно на ухо:
- Я вас ищу уже целый час. Во дворце Вагат! Разговаривает сейчас с Рыбиным.
Уматов даже зажмурился на секунду. Затем, осторожно отстранившись, сказал с вежливым удивлением:
- Вы имеете в виду знаменитого разбойника? Но ведь он не то казнен, не то вообще выдуман.
Лейтенант облизнул сухие губы.
- Он существует. Он во дворце... Я думал, вам будет интересно.
- Милейший, - внушительно сказал Уматов, - меня интересуют слухи. Сплетни. Анекдоты... Жизнь так скучна... Вы меня, очевидно, неправильно понимаете... (Лейтенант смотрел на него безумными глазами.) Посудите сами - какое мне дело до странных гостей господина Рыбина, которого, впрочем, я слишком уважаю, чтобы как-то судить?.. И потом, простите, я спешу... Меня ждет дама.
Игнат снова облизнул губы, неловко поклонился и боком пошел прочь. Уматова вдруг осенила счастливая мысль.
- Кстати, мой друг, - приветливо окликнул он. - Как вам понравилась небольшая интрига, которую мы провели сегодня утром с господином Рыбиным?
Игнат с готовностью остановился.
- Офицерство очень радо, что вы, наконец, открыто приняли нашу сторону. Такой умный человек, как вы, господин Уматов, и якшаетесь с депутатами, с губернаторами ...
- Мой дорогой Игнат! - высокомерно сказал Уматов, поворачиваясь, чтобы идти. - Вы забываете, что с высоты моего происхождения не видно никакой разницы даже между министром и вами. До свидания.
Он широко зашагал по коридорам, уверенно сворачивая в поперечные проходы и молча отстраняя часовых. Он плохо представлял себе, что собирается сделать, но он понимал, что это удивительная, редкостная удача. Он должен слышать разговор между двумя пауками. Недаром Рыбин обещал за живого Вагата в четырнадцать раз больше чем за Вагата мертвого...
Из-за портьер ему навстречу выступили два серых лейтенанта с автоматами наперевес.
- Здравствуйте, друзья, - сказал дон Уматов, останавливаясь между ними. - Господин Рыбин у себя?
- Господин министр занят, - сказал один из лейтенантов.
- Я подожду, - сказал Уматов и прошел в приёмную.
Здесь было пусто. Уматов сел, вытянув ноги, и зевнул. Затем он прислушался, настраиваясь на удалённое восприятие.
- Выстребаны обстряхнутся, - говорил Вагат, - и дутой чернушенькой объятно хлюпнут по маргазам. Это уже двадцать длинных хохарей. Марко было бы тукнуть по пестрякам. Да хохари облыго ружуют. На том и покалим
сростень. Это наш примар...
- Студно туково, - задумчиво сказал Рыбин.
- Таков наш примар. С нами габузиться для вашего оглода не сростно. По габарям?
- По габарям, - решительно сказал министр.
- И пей круг, - произнес Вагат, поднимаясь. - Приятно было побеседовать.
Рыбин тоже встал.
- Беседа с вами доставила мне огромное удовольствие, - сказал он. - Я впервые вижу такого смелого человека, как вы, почтенный...
- Я тоже, - скучным голосом сказал Вагат. - Я тоже поражаюсь и горжусь смелостью господина министра.
Уматов, оторопело слушавший эту галиматью, обнаружил на лице вышедшего Вагата пушистые усы и острую седую бородку. Тот прошёл мимо и побрел к выходу, опираясь на трость. Все было ясно. Пауки договорились.
Уматов встал и вышел из приёмной.

Президент обедал в огромной двусветной зале. Тридцатиметровый стол накрывался на сто персон: сам президент, министры, родственники (два десятка полнокровных личностей, обжор и выпивох), группа депутатов и чиновников, приглашаемых традиционно (в том числе и Уматов), дюжина провинциальных чиновников с дубоподобными отпрысками и на самом дальнем конце стола - всякая чиновная мелочь, правдами и неправдами добившаяся приглашения за королевский стол. Этих последних, вручая им приглашение и номерок на кресло, предупреждали: "Сидите неподвижно, руки держите на столе, не оглядывайтесь". За каждым таким обедом пожиралось огромное количество тонкой пищи, выпивались озера старинных вин, разбивалась и портилась масса посуды. Министр финансов в одном из своих докладов президента похвастался, что один-единственный обед стоит столько же, сколько полугодовое содержание провинциального университета.
В ожидании, когда министр церемоний провозгласит "к столу!", Уматов стоял в группе придворных и в десятый раз слушал рассказ Тамова об обеде, на котором он, Тамов, имел честь присутствовать полгода назад.
- ...Я нахожу свое кресло, мы стоим, входит президент, садится, садимся и мы. Обед идет своим чередом. И вдруг, представьте себе, дорогие доны, я чувствую, что подо мной мокро... Мокро! Ни повернуться, ни поерзать, ни
пощупать рукой я не решаюсь. Однако, улучив момент, я запускаю руку под себя - и что же? Действительно мокро! Нюхаю пальцы - нет, ничем особенным не пахнет. Что за притча! Между тем обед кончается, все встают, а мне,
представьте себе, благородные доны, встать как-то страшно... Я вижу, что ко мне идет сам президент - но продолжаю сидеть на месте, словно деревенщина, не знающий этикета. Господин президент подходит ко мне, милостиво улыбается и кладет руку мне на плечо. "Мой дорогой Тамов, говорит он, - мы уже все встали и идем смотреть балет, а вы все еще сидите. Что с вами, уж не объелись ли вы?" - "Господин президент, - говорю я, - подо мной мокро". Господин президент изволил рассмеяться и приказал мне встать. Я встал - и что же? Кругом хохот!
Оказывается, господа, я весь обед просидел на ромовом торте! Господин президент изволил очень смеяться. "Рыбин, Рыбин, - сказал, наконец, он, - это все ваши шутки! Извольте почистить Тамова, вы испачкали ему седалище!"
Господин Рыбин, заливаясь смехом, берёт салфетку и принимается счищать торт с моих штанов. Вы представляете мое состояние, благородные доны? Не скрою, я трясся от страха при мысли о том, что господин Рыбин, униженный при всех,
отомстит мне. К счастью, все обошлось. Уверяю вас, господа, это самое счастливое впечатление моей жизни! Как смеялся господин президент, как он был доволен!
Окружающие хохотали. Впрочем, такие шутки были в обычае. Приглашенных сажали в паштеты, в кресла с подпиленными
ножками, на гусиные яйца. Президент любил, чтобы его забавляли. Уматов вдруг подумал: любопытно, как бы я поступил на месте этого идиота? Боюсь, что президенту пришлось бы искать себе другого министра, а Институту пришлось бы прислать другого сотрудника. В общем надо быть начеку. Как наш орел господин Рыбин...
Загремели трубы, мелодично взревел министр церемоний, вошел, прихрамывая, президент, и все стали рассаживаться. По углам залы, опершись на двуручные мечи, неподвижно стояли дежурные гвардейцы. Уматову достались
молчаливые соседи. Справа заполняла кресло трясущаяся туша угрюмого обжоры, супруга известной красавицы, слева бессмысленно смотрел в пустую тарелку придворный поэт. Гости замерли, глядя на президента. Тот затолкал за ворот салфетку, окинул взглядом блюда и схватил куриную ножку. Едва он впился в нее зубами, как сотня ножей с лязгом опустилась на тарелки и сотня рук протянулась над блюдами. Зал наполнился чавканьем и сосущими звуками, забулькало вино. У неподвижных гвардейцев, стоящих у дверей, алчно зашевелились усы. Когда-то Уматова тошнило на этих
обедах. Сейчас он привык.
Разделывая баранью лопатку, он покосился направо и сейчас же отвернулся: сосед висел над целиком зажаренным поросёнком и работал, как землеройный автомат. Костей после него не оставалось. Уматов содрогнулся и поспешил
осушить бокал вина. Затем он покосился налево. Поэт вяло ковырял ложкой в блюдечке с салатом.
- Что нового пишете? - спросил Уматов вполголоса.
Поэт вздрогнул.
- Пишу?.. Я?.. Не знаю... Много.
- Стихи?
- Да... стихи...
- У вас отвратительные стихи. (Гурьев странно посмотрел на него.) Да-да, вы не поэт.
- Не поэт... Иногда я думаю, кто же я? И чего я боюсь? Не знаю.
- Глядите в тарелку продолжайте кушать. Я вам скажу, кто вы. Вы гениальный сочинитель, открыватель новой и самой плодотворной дороги в литературе. (На щеках Гурьева медленно выступил румянец.) Через сто лет, а может быть и раньше, по вашим следам пойдут десятки учеников.
- Спаси их господь! - вырвалось у Гурьева.
- Теперь я скажу вам, чего вы боитесь.
- Я боюсь тьмы.
- Темноты?
- Темноты тоже. В темноте мы во власти призраков. Но больше всего я боюсь тьмы, потому что во тьме все становятся одинаково серыми.
- Отлично сказано. Между прочим, можно еще достать ваш роман?
- Не знаю... И не хочу знать.
- На всякий случай знайте: один экземпляр находится за океаном, в библиотеке конгресса. Другой - у меня.
Гурьев трясущейся рукой положил себе ложку желе.
- Я... не знаю... - он с тоской посмотрел на Уматова огромными запавшими глазами. - Я хотел бы почитать... перечитать...
- Я с удовольствием ссужу вам...
- И потом?..
- Потом вы вернете.
- И потом вам вернут! - резко сказал Гурьев.
Уматов покачал головой.
- Рыбин очень напугал вас.
- Напугал... Вам приходилось когда-нибудь жечь собственных детей? Что вы знаете о страхе?!..
- Я склоняю голову перед тем, что вам пришлось пережить. Но я от души осуждаю вас за то, что вы сдались.
Гурьев вдруг принялся шептать так тихо, что Уматов едва слышал его сквозь чавканье и гул голосов:
- А зачем все это?.. Что такое правда?.. Я писал о том, что было. Но мне объяснили, что это ложь...
Мне объяснили, что правда - это то, что сейчас во благо государства ... Все остальное ложь и преступление. Всю жизнь я писал ложь... И только сейчас я пишу правду...
Он вдруг встал и громко нараспев выкрикнул:

Велик и славен, словно вечность,
Тот муж, чье имя - Благородство!
И отступила бесконечность,
И уступило первородство!

Президент перестал жевать и уставился на него мутными глазами. Гости втянули головы в плечи. Только Рыбин улыбнулся и несколько раз почти беззвучно хлопнул в ладоши. Президент выплюнул на скатерть кости и сказал:
- Бесконечность?.. Верно. Правильно, уступила... Хвалю. Можешь кушать.
Чавканье и разговоры возобновились. Гурьев сел.
- Легко и сладостно говорить правду в лицо, - сипло проговорил он.
Уматов промолчал.
- Я передам вам экземпляр вашей книги, - сказал он. - Но с одним условием. Вы немедленно начнете писать следующую книгу.
- Нет, - сказал Гур. - Поздно. Пусть другие пишут. Я отравлен. И вообще все это меня больше не интересует. Сейчас я хочу только одного научиться пить. И не могу... Болит желудок...
Еще одно поражение, подумал Уматов. Опоздал.
- Послушай, Рыбин, - сказал вдруг президент. - А где же лекарь? ТЫ обещал мне лекаря после обеда.
- Он здесь, господин президент, - сказал Рыбин. - Позвать?
- Еще бы! Если бы у вас так болела голова, вы бы визжали, как свиньи!.. Давайте его сюда немедленно!
Уматов откинулся на спинку кресла и приготовился смотреть. Рыбин поднял руку над головой и щелкнул пальцами. Дверь отворилась, и в залу, непрерывно кланяясь, вошел сгорбленный пожилой человек в мятом белом халате. В руках он держал потёртый кожаный саквояж. Уматов был озадачен: он представлял себе Буданкова совсем не таким. Не могло быть у мудреца и гуманиста, автора блестящего труда "Начала нейролептики" таких бегающих выцветших глазок, трясущихся от страха губ, жалкой, заискивающей улыбки.
Но он вспомнил Гурьева. Вероятно, следствие над подозреваемым шпионом стоило литературной беседы в кабинете Рыбина. Взять его за ухо, подумал он сладостно, притащить в застенок. Сказать палачам: "Вот шпион, переодевшийся нашим славным министром. Президент велел выпытать у него, где настоящий министр, делайте свое дело, и горе вам, если он умрет раньше, чем через неделю..." Он даже прикрылся рукой, чтобы никто не видел его лица. Что за страшная штука ненависть...
- Ну-ка, ну-ка, пойди сюда, лекарь, - сказал король. - Экий ты, братец, мозгляк. А ну-ка приседай, приседай, говорят тебе!
Несчастный Буданков начал приседать. Лицо его исказилось от ужаса.
- Еще, еще, - гнусавил король. - Еще разок! Еще! Коленки не болят, вылечил-таки свои коленки. А покажи зубы! Та-ак, ничего зубы. Мне бы такие... И руки ничего, крепкие. Здоровый, здоровый, хотя и мозгляк... Ну давай, голубчик, лечи, чего стоишь...
- Г-г-господин п-п-президент ... - услыхал Уматов. Он поднял глаза.
Профессор стоял перед президентом и осторожно ощупывал его голову.
- Э... Э! - сказал президент. - Ты что это? Ты не хватай! Взялся лечить, так лечи!
- Мне все п-п-понятно, - пробормотал врач и принялся торопливо копаться в своём саквояже.
Гости перестали жевать, на дальнем конце стола даже привстали и вытянули шеи, сгорая от любопытства.
Буданков достал из саквояжа пузырёк с таблетками и какой-то прибор с проводками, оканчивающимися присосками.
Что он делает, удивленно подумал Уматов, ведь у старика повышенное давление! Что он там задумал? Может быть, это стимулятор сердца?
Буданков растворил пару таблеток в стакане с водой и протянул президенту.
- Это что, растирать? - спросил президент, опасливо глядя на стакан.
- Отнюдь нет, - сказал Буданков. Он уже немного оправился. - Это внутрь.
- Вну-утрь? - президент надулся и откинулся в кресле. - Я не желаю внутрь. Растирай.
- Как угодно, господин президент - покорно сказал Буданков. - Но осмелюсь предупредить, что от растирания пользы не будет никакой.
- Почему-то все растирают, а тебе обязательно надо вливать в меня эту гадость.
- Этот метод лечения, - сказал Буданков, гордо выпрямившись, - известен одному мне! Я вылечил им трёх губрнаторов. Что же касается растирателей, то ведь они не вылечили вас...
Президент посмотрел на Рыбина. Рыбин сочувственно улыбнулся.
- Мерзавец ты, - сказал президент лекарю неприятным голосом. - Мужичонка. Мозгляк паршивый. - Он взял стакан. - Вот как тресну тебя по зубам... - Он заглянул в стакан. - А если меня вытошнит?
- Придется повторить, - скорбно произнес Буданков.
- Ну ладно, с нами бог! - сказал президент и поднес было стакан ко рту, но вдруг так резко отстранил его, что плеснул на скатерть. - А ну, выпей сначала сам! Знаю я вас, врачей-отравителей! Пей,говорят!
Буданков с оскорбленным видом взял кубок и отпил несколько глотков.
- Ну как? - спросил король.
- Горько, - сдавленным голосом произнес Буданков. - Но пить надо.
- На-адо, на-адо... - забрюзжал президент. - Сам знаю, что надо. Дай сюда. Ну вот, полстакана вылакал, дорвался...
Он залпом опрокинул жидкость. Вдоль стола понеслись сочувственные вздохи - и вдруг все затихло.
Президент поморщился и закусил огурцом.
- Болит... - прогнусавил он прежним голосом. - Все равно болит!
- Сейчас пройдёт, - Буданков расправил провода и ловко прилепил присоски к вискам пациента. - Минуточку...
Президент вдруг замер и остановившимся взглядом смотрел прямо перед собой, беззвучно шевеля губами.
- Ну как теперь, как ? - суетился Буданков, сворачивая провода и убирая прибор в саквояж.
- Не болит, - сказал президент неожиданно трезвым деревянным голосом и что-то неразборчиво забормотал. - Назначить, назначить ..
Он поднялся и на негнущихся ногах вышел из зала. Обед был закончен.